Благообразный Иосиф Аримафейский и мистерия праздника

В чем подвиг и в чем вера Иосифа?

В том ли одном, что он пошел к Пилату, не побоявшись признаться в связи с Преступником?

Но Пилат знал обычаи иудеев, он знал, что существуют благочестивые люди, хоронящие тех, кого некому хоронить, даже преступников. Таким человеком был, например, Товия.

Когда я возвратился в дом свой, и отданы мне были Анна, жена моя, и Товия, сын мой, в праздник пятидесятницы, в святую седмицу седмиц, приготовлен у меня был хороший обед, и я возлег есть. Увидев много снедей, я сказал сыну моему: пойди и приведи, кого найдешь, бедного из братьев наших, который помнит Господа, а я подожду тебя. И пришел он и сказал: отец мой, один из племени нашего удавленный брошен на площади. Тогда я, прежде нежели стал есть, поспешно выйдя, убрал его в одно жилье до захождения солнца. Возвратившись, совершил омовение и ел хлеб мой в скорби. И вспомнил я пророчество Амоса, как он сказал: праздники ваши обратятся в скорбь, и все увеселения ваши — в плач. И я плакал. Когда же зашло солнце, я пошел и, выкопав могилу, похоронил его. Соседи насмехались надо мною и говорили: еще не боится он быть убитым за это дело; бегал уже, и вот опять погребает мертвых. В эту самую ночь, возвратившись после погребения и будучи нечистым, я лег спать за стеною двора, и лице мое не было покрыто. (Книга Товита 2:1-9).

Поэтому просьба фарисея Иосифа, человека богатого и благочестивого, могла быть странной для римлянина Пилата, но не удивила его: туземцы эти иудеи, обычаи их странные, пусть берет и хоронит.

Однако история Товита, погребающего своего казненного и брошенного всеми остальными соплеменника, приоткрывает нам тайну подвига Иосифа Аримафейского и Никодима, члена Синедриона.

Иосиф и Никодим, прикоснувшись к Мертвецу накануне великого дня Пасхи стали ритуально нечисты, как всякий, похоронивший мертвеца. Они сознательно и добровольно лишили себя возможности пойти в дом свой, к жене и детям, а, возможно, и внукам, чтобы в радости отпраздновать великий день Пасхи ветхозаветной. Они добровольно отлучили себя от праздника своего народа, и от народа своего – на весь праздник. Они стали подобно Иисусу, разделив Его проклятие.

«В эту самую ночь, возвратившись после погребения и будучи нечистым, я лег спать за стеною двора» (Тов. 2:9)

Ведь в ушах всех иудеев звучали слова Закона Моисеева – «Проклят всяк, висящий на древе».

Словно двойное проклятие нечистоты было над Иисусом Назарянином – проклятие смерти как таковой, делающее нечистым всех, кто прикасался к Его изуродованному мертвому Телу, и проклятие повешенного на древе. Он «стал за нас грехом», как пишет апостол Павел, «наказание мира нашего было на Нем», говорит Исайя, «отторгнут Он от земли живых».

И вместе с Ним, совершившем добровольную жертву, отторгнуты добровольно от праздника избавления своего народа, от пасхального стола, Иосиф и Никодим. Для них – плач, для них – хлеб скорби, для них – спать во дворе за стеной, как Иисус был распят за стенами града, когда град Иерусалим погружался в ликование пасхальной трапезы…

Они остались с Ним, вышли за стан, неся Его поругание.

…Для нас литургическая мистерия Страстной Седмицы – великие церковные дни, когда мы стараемся посетить все службы, испытать уникальные религиозные чувства, которые никогда не повторятся в течение года, услышать уникальные песнопения, которые мы никогда не услышим в течение года. Мы шли к этой торжественной, скорбной и светлой неделе весь пост. Мы ждем ее каждый год.

Как невыносимо тяжело нам, когда что-то случается такое, что отрывает нас от посещений церковных служб или отвлекает на самих службах! Как могут эти захожане, эти неверующие или маловерующие люди ходить вокруг нас, усталых, изможденных, но внутренне духовно просветленных, прикасающихся великим тайнам и слушающим песнопения, которые мы ждали услышать целый год – как могут они, грубые, невоспитанные люди, отрывать нас от наших, неизвестных им, высоких духовных переживаний? Нас, усталых, голодных, больных, надрывающихся в храме, на работе, в молитве? Ведь здесь – наша последняя надежда, наше утешение, то немногое, что, как нам кажется, Бог все-таки дает нам. «Вот мне всегда в душу ударяет наше богослужение на Страстной. Вместо креста, на котором умирает живой молодой Человек, — у нас прекрасное богослужение, которым можно умиляться, но которое стоит между грубой, жуткой трагедией и нами. Мы заменили крест — иконой креста, распятие — образом, рассказ об ужасе того, что происходило, — поэтически-музыкальной разработкой, и это, конечно, доводится до человека, но вместе с тем человеку так легко наслаждаться этим ужасом, даже пережить его глубоко, быть потрясенным и – успокоиться» (митрополит Антоний Сурожский).

… Когда перед будущим митрополитом Антонием стоял вопрос, брать ли ему на себя священническое служение, он прочел трижды в открытой им книги Исайи слова:

«Отдай свою душу, чтобы напитать голодного» (Ис. 58:10)

Будущий пастырь и проповедник понял их так, что ему надо раздать себя, свою жизнь, свое уединение, которым он дорожил, свой опыт другим, чужим людям – и так послужить им.

«И вот наше положение в современном мире — это положение подсудимых. Мир в своем отказе от Бога и от Церкви нам говорит: «Вы, христиане, ничего нам не можете дать, что нам нужно. Бога вы нам не даете, вы нам даете мировоззрение. Оно очень спорно, если в сердцевине его нет живого опыта Бога. Вы нам даете указания, как жить, — они так же произвольны, как те, которые нам дают другие люди». Нам надо стать христианами, — христианами по образу Христа и Его учеников, и только тогда Церковь приобретет не власть, то есть способность насиловать, а авторитет, то есть способность говорить такие слова, что при слышании их всякая душа дрогнет и во всякой душе откроется вечная глубина», — говорил он в конце своего земного пути.

Может быть, нам стоит последовать за Иосифом, Никодимом и митрополитом Антонием, чтобы не считать себя заслужившими великого и трагического византийского театра Страстной Седмицы, отдаляющего нас от людей, если мы хотим получить от него высокое духовное удовольствие и высокое духовное утешение? Может быть, нам стоит послужить в эти дни отверженным, с которыми Христос, отверженный людьми? Да, они грубые, они со своей низкой религией и куличами и яйцами приходят в храм – где у нас высокая религия и высокая мистерия.

Но пришел ли Христос установить новую религию – или Он принес Царство Божие?

Может быть, стоит отказаться от каких-то высоких религиозных переживаний и возвышенных чувств, человеческих, как всякая религия, высокая и низкая, чтобы дать другим улыбку и доброе слово, чтобы не презреть нищего, а раздать ему хлеб свой, пусть даже и оставшись голодным, и вкушая свой скудный духовный хлеб со слезами?

«…Так легко наслаждаться этим ужасом, даже пережить его глубоко, быть потрясенным и — успокоиться, тогда как видение живого человека, которого убивают, совершенно иное. Это остается как рана в душе, этого не забудешь, увидев это, никогда не сможешь стать таким, каким был раньше. И вот это меня пугает, — в каком-то смысле красота, глубина нашего богослужения должны раскрыться, надо прорвать его, и через прорыв в нашем богослужении провести всякого верующего к страшной и величественной тайне того, что происходит» (митрополит Антоний).

Тогда просветится свет наш перед человеками (Мф. 5:16).

Ольга Шульчева-Джарман