Не раскол, а разрыв

Страшно было подумать, что мы до такого доживём. Мы, что гордились своим православием, сокровищем принятой от апостолов благодати, носимым в наших «глиняных сосудах», оказались …в числе прочих деноминаций. Или нет?

В тот вечер, 15 октября, все, затаив дыхание, ждали решения Синода. И когда оно было объявлено, одним их первых комментариев в Фейсбуке была реплика отца Андрея Дудченко, замечательного литургиста: «Братья и сестры из Вселенского патриархата! Христос посреди нас!» Да кто-то разрывает Хитон Его, или, страшно произнести, Тело Его, но Спаситель страдает с нами.

Прихожане Вселенского Патриархата есть и среди моих друзей — в основном, православных европейцев, а в скором времени к ним можно будет отнести и православных украинцев.

И всё это даже не из-за рекомой автокефалии, которую никто пока не предоставил, и процесс обсуждения которой может тянуться годами. Всё это из-за одного 90-летнего старика, которому сняли анафему. Старик этот конечно воображает себя «украинским Моисеем», но в землю обетованную он (по возрасту) скорее всего не войдёт, а что сохранит народная память – большой вопрос.

Читать русские церковные СМИ и даже блоги совершенно невозможно, всё равно что стоять пятками на раскалённом железе – такие огненные в них бушуют страсти.

Но что думают о нас, русских, сами греки?

На сайте Romfea.gr один из архиереев Вселенского патриархата поясняет: «Δεν υπάρχει σχίσμα, υπάρχει ρήγμα». И хотя предательски Яндекс-переводчик подсказывает: «Нет раскола, есть раскол», разница между «рэгма» и всем известным словом «схизма» всё-таки существует. «Рэгма» (или «ригма») – это разрыв, вопль, швыряние.

Похожую позицию высказывает в Фейсбуке и о. Кирилл (Говорун), редкий богослов из Московской Патриархии, труды которого издаются по-английски ведущими западными издательствами:

«Почему это не раскол?

1. Потому что для раскола необходимо согласие обеих его сторон, что они больше не имеют общения друг с другом. Константинополь, кажется, не собирается разрывать отношения с Москвой.

2. Потому что в случае глобального раскола все остальные Поместные Церкви должны были бы определиться, с кем они, а они, по всей видимости, не захотят этого делать. Глобальное Православие будет сохранять отношения и с Москвой, и с Константинополем.

3. Евхаристическая экклезиология, ставшая популярной в 20-м веке, с которой православные даже начали себя идентифицировать, сыграла тут злую шутку, потому что односторонний отказ участвовать в Евхаристии, в свете этой экклезиологии, легко интерпретировать как раскол. Однако на поверку Церковь больше, чем то, как ее описывает евхаристическая экклезиология (см. мою книгу Мета-экклезиология), и для раскола нужно больше, чем разрыв евхаристических отношений. В XI веке, например, римский и константинопольский патриархи предавали друг друга анафеме — да и то их буза воспринималась как локальный конфликт. А прекращение евхаристического общения в первом тысячелетии было практически рутинной практикой. В одном седьмом веке, который я изучал по документам ссорящихся патриархий, можно было сбиться со счета, перечисляя такие разрывы.

Вывод таков: это не раскол, а трещина, да и то скорее воображаемая одной Церковью, потому что большинство Церквей просто не будут ее замечать».

Попробуем порассуждать.

Понятно, что православные греки ничуть не в меньшей мере братья нам, чем православные русские. Верно и обратное: мы не можем отречься от тех, с кем причащались в одном приходе из одной Чаши десятилетиями, и обречь мысленно на погибель тех, кто призывает Имя Христово.

Можно конечно раз в год летать в Турцию или на Родос, даже на Афон, приступая к таинствам там. Отнюдь не всем это по карману, но у кого-то возможность есть.

Однако, если возникнет необходимость приступить к Таинствам страха смертного ради, священнику Московского патриархата, даже принеся покаяние, не докажешь, что ты крещеный христианин, а не верблюд. А времени и сил на епитимию уже не останется. И если перед смертью можно надеяться, что не откажут, то как быть, если впереди война, тюрьма, тяжелая операция, или наоборот что-то радостное, венчание например.

Итак «московские» принимают тех, кто причастился у «константинопольцев», через покаяние, даже мирян.

А греки в подобном случае не требуют ничего. Они по-прежнему видят нас полноценными православными.

А благодать, подаваемая в Таинствах, воспринимается нами по вере нашей.

А общение сохраняется через другие поместные Церкви.

Для меня вывод ясен. Никому его не навязываю и даже не формулирую, во избежание очередного бессмысленного спора. Sapienti sat.

Святому Иоанну Дамаскину тоже однажды отрубили руку, а потом она приросла безо всяких микрохирургов. Если уж чудо Божие преодолевает законы естественные, что стоит таковому преодолеть прещения, наложенные земными законниками, жаждущими вязать и решить.

А может нет даже никакого «рэгма», но мы, бедные Божии дети, всё это навоображали себе, сидя в паучином углу под кроватью?

Юрий Эльберт