Читателям гарантирован ад

Вышла новая книга Захара Прилепина «Некоторые не попадут в ад». Её ждали как откровения, как некоей особой правды, которая могла бы если не оправдать, то хотя бы объяснить братоубийственную войну…

Под заголовком указан жанр «роман-фантасмагория». Чтобы никому не пришло в голову использовать эти материалы против автора в суде. И хотя книга написана от первого лица, циничные преступления в ней совершает не сам Евгений Николаевич Прилепин, но его лирический герой-протагонист. Будем называть его далее Захар, тем более что и для реального автора это имя – псевдоним, что-то вроде дворового прозвища, призванного подчеркнуть мужественность. Тем более, созвучный с фамилией Захарченко, словно лишний раз подчеркивающей, что Захар – верный «сын» своего Бати.

Одна из первых сцен в книге: нетрезвый Захарченко выходит в Москве из ресторана, угоняет случайно подвернувшуюся ему лошадь и начинает наскоком давить компанию кавказцев. Ни дать, ни взять Ермолов! Уже слышны полицейские сирены, но Батя разруливает вопрос миром: братается с кавказцами, покупает лошадь, а заодно её хозяйку-дрессировщицу для домашнего зоопарка, и нанимает отдельный вагон поезда Москва-Ростов для перевозки приобретения.

Это одна из развилок, недвусмысленно показывающая читателю, что ему предстоит дальше: проникаться пьяной удалью или вытирать с лица плевки. Вообще не покидает ощущение, что книгу Захар писал не столько для соотечественников по Русскому миру, сколько для украинцев, которых он на протяжении всего романа называет не иначе как «несчастным противником». Конечно несчастным. С той стороны люди воевали по призыву. «Надо было эмигрировать в Россию, скрываться от военкомата или, скинув форму, прятаться под кустом», — презрительно бросает Захар. А много ли счастья Захар и его друзья принесли местному населению? На войне такими вопросами не заморачиваются, население – лишь фактор в военной операции, отягощающий или используемый с выгодой. Теперь ещё, после ракет-«вундервафлей» украинцам прилетела эта глумливая книжка. На каждой пятой странице там фигурирует ресторан «Пушкин» или попойка у Бати в бане, откуда герой срывается на очередную «палевую» операцию. «Все операции были палевыми. Но если успех – похвалят, если нет – Захар возьмет вину на себя, а потом обрисует такой расклад, что его оболгали».

И герой нисколько не стесняется того, что на страницах его книги сепары всегда первыми открывают огонь, провоцируя ответку – и нарушение Минского перемирия.

Красной нитью через повествование проходит образ бравого солдата Швейка – из-за скульптуры, украшающей вход в заброшенную гостиницу «Прага», обращённую в казарму. Но, простите, роман Гашека совсем о другом. Интеллигентный Лукаш, красноносый фельдкурат Кац, пьяненкий вахмистр из Будейовиц, наивный мальчишка Биглер, знающий войну по картинкам, хулиган Марек, гимназический учитель истории – подпоручик Дуб, и даже глава государства, именуемый не иначе как Старик Прогулкин – все слеплены из того же теста, что и сам Швейк, все они плюшевые домашние австрияки и чехи, которых нельзя представить иначе как потягивающих пиво в трактире. Таким трактирным братством они приезжают на войну и «обмирщают» её, создавая абсурдность ситуации. Они не погибают, нет у них и ненависти к врагу.

Единственное, что может быть роднит войну Швейка и войну Захара – ни на той, ни на другой не может быть героев. Как бы ни старался Захар кого-то таковым изобразить.

Например, Захар часто восхищается своим телохранителем, «арийцем» по кличке Граф, наполовину немцем, наполовину украинцем. Его отец-казак дал ему подлинное воспитание солдата: когда юный Граф в 12 лет сыграл в карты на деньги, отец заставил его съесть без воды колоду карт. Когда же Граф закурил, отец заставил его съесть пачку сигарет, глядя, как мальчишка захлёбывается рвотой. Зато когда Граф отправился пасти быков и нечаянно сломал соседу забор, а тот посмел возмущаться, отец вступился за сына в поединке на топорах. Граф, как восхищённо отмечает Захар, дрался с сослуживцами всю срочную, потом сидел за распространение наркотиков, и был выпущен на свободу руководством новой республики.

Или сам Захар слышит о якобы уникальном изобретении донецко-ростовских учёных, ракете, в радиусе действия которой у человека лопаются внутренние органы. Он наблюдает полёт ракеты, поэтически сравнивая её с многокилограммовым «устремлённым злом», представляет, как по селу будут сновать скорые, и вместе с «укропами» будут корчиться, доживая часы, мирные селяки. И ничего. Это война. И скоро Захар от души смеётся над избитой армейской шуткой: его телохранители (другой носит кличку Злой) выясняют, кто к кому испражняется в кровать.

Даже для швейковских сослуживцев, с их «шайзе» и «арш» такая шутка слишком груба. И уж никто из них не убивает, тем более не смакует чужую смерть. Но писателю Прилепину от этого не удержаться.

Когда-то Дмитрий Быков сравнил Прилепина с новым Горьким в современной литературе. В том и беда, что горького, грязного, смрадного в романе Прилепина полно, а вот Горького ни на грош. Ибо у Горького даже опустившийся до ночлежки Сатин помнит, что «человек – это звучит гордо». В романе Прилепина гордо звучит только имя Захар. Может быть ещё Захарченко. Человек – это мясо, для того, кто в данный момент сильнее и побеждает по закону джунглей. Ибо продвигаемый им «русский мир» прежде всего декларирует презрение к правам человека.

Самому мне довелось встретиться с писателем Захаром Прилепиным один раз в жизни, осенью 2013 года, ещё до войны и до Майдана. Он приехал в наш областной центр на литературный фестиваль, выступал с лекцией в читальном зале местного института культуры. Я пришёл на лекцию в сопровождении одной филологической девы, отношения с которой у меня подходили к концу. Мускулистый, с налысо выбритой головой, обрамлённой воротом свитера он напоминал… простите, культурологический багаж никуда не денешь… напоминал некий древний символ. Прилепин разглагольствовал о том, какой он супермужчина, уж никак не писателишка в белом воротничке, а человек с опытом работы в полиции! И отец четверых детей! И о главной национальной задаче – любой ценой повысить рождаемость, ибо родине нужны бойцы.

Как ни странно, моя спутница восторженно смотрела на «супермужчину», конспектируя его ответы, кажется, надеясь сделать «убойный» репортаж в своём блоге. А я выключив диктофон и не видя путей отступления из центра зала, никак не мог понять, что же я здесь делаю. «Но Прилепин – это литература!» – убеждал я себя, тем более в то время все фанатели от «Обители».

Теперь, пять с половиной лет спустя, я испытал то же чувство, прочитав «Ад» примерно на треть, до появления репера Хаски. И снова задался вопросом: зачем я трачу на это время? Своим чередом прошли через мою книжную полку и «Тихий дон», и гуманист Ремарк, и «сибарит» Хэмингуэй, и мрачный реалист Астафьев, и издания из серии «Жизнь и смерть на восточном фронте» — мемуары фашистов и коллаборционистов. Были там и боль, и скорбь, и отчаянное раскаяние, и напротив суховатый цинизм… Но я не ни разу не маячила в повествованиях о войне конвульсивно дёргающаяся лысина автора, видимо захлёбывающегося смехом. Взрослого шалуна, играющего в войну живыми солдатиками.

Книга называется «Некоторые не попадут в ад». Что же в ад или в рай – о том судит Господь, милостивый к каждому своему чаду. Но какой кары заслуживает Захар (герой книги, разумеется, никаких призывов по отношению к писателю) на земле? Попадись он украинским властям, его ждала бы высшая мера, разрешённая в том государстве — не знаю, расстрел, пожизненное заключение или просто длительный срок за терроризм. Всё это было бы герою книги ни по чем: самая мучительная казнь, самая изощренная пытка только усилили бы его браваду.

Но вот заставить его пожизненно ухаживать за калеками, раненными на той войне… Или определить учителем литературы в сельскую школу тогдашней прифронтовой полосы. Чтобы разговор со школьниками о «Тихом Доне» заканчивался детским взглядом, полным слёз: «Евгене Николаевичу, чому ви вбили мойого батька?» Впрочем, Захар и тогда бы вряд ли покаялся, навербовав среди сыновей погибших, как сказано в украинской Википедии, «нових Моторил» (читается как «моторыл»).

Пока же читателю гарантировано несколько сотен страниц «художественного ада» — всё что русский литератор готов ему предложить.

Юрий Эльберт