10 судеб Александра Солженицына

11 декабря исполняется 100 лет со дня рождения Александра Исаевича Солженицына.

Десять жизней

В прошлом веке тех, кто родился в 1917-18 годах называли «ровесниками революции». Александр Исаевич пережил своего «ровесника» – Советский строй, всегда, даже когда находился в тюрьме или эмиграции, не отрываясь от жизни своего народа. Этапами его судьбы мы можем мерить и русскую историю.

Советский мальчишка, над семьёй которого реют «чёрные крылья» (слишком много среди родных и друзей тех, за кем охотится ЧК) – раз. Молодой романтик, совмещающий марксизм и литинститут, заставляющий себя «любить революцию» – два. Лейтенант-артиллерист, на фронтовых дорогах прозревающий правду войны (ох, ещё не всю правду!) – три. Зэк-математик, житель шарашки, продающий свои мозги за кусок хлеба (пайку), но в итоге выбирающий страдания лагеря, дабы не продать свою совесть – четыре. Лагерник, участник Кенгирского восстания – редкий случай, когда зэ-ка на несколько месяцев изгнали своих мучителей – пять. Ссыльный учитель, умирающий от онкологического заболевания, на койке среднеазиатского диспансера – шесть. Публицист, советский диссидент, скрывающий на дачах рукописи – обжигающую правду «Архипелага ГУЛАГ» – семь. Эмигрант, историк русской революции, автор 10-томного «Красного колеса» – восемь. И снова политик, сострадающей разрушенной стране, ведущий телевизионной программы, пытающийся объяснить людям, как обустроить Россию – девять. Патриарх русской литературы, моральный авторитет, работающий над последними литературными жемчужинами – десять.

Как минимум прожить такую жизнь и подарить её биографам для книги – уже дело великое. Но проживший писателем был сам. И практический каждый из его периодов нашёл отражение в его произведениях.

«Дороженька»

Тем, кто хотел бы познакомиться с первой третью его биографии, особенно впервые, вместо (или вместе) фундаментального ЖЗЛ-овского труда Людмилы Сараскиной можно порекомендовать поэму самого Солженицына — «Дороженька».

Хронологически «Дороженька» – первая вещь, вошедшая впоследствии в собрание сочнинений. Сам Александр Исаевич не придавал ей большого значения, а предыдущее считал и вовсе незначимым (кроме разве что черновых набросков «Люби революцию»). И тем не менее поэма – на одной ступени с творчеством его современника Твардовского, а в чём-то и выше. Речь не столько о «Василии Тёркине», где у Твардовского была иная задача – копировать народный говор, сочинить простую балладу про бойца, но о «Стране Муравии», «За далью даль». Поэма Солженицына более ритмична, отточена. Ему не нужно было спешить со сдачей черновиков в печать, он сочинял свою поэму в лагере, повторял её постоянно, перебирая хлебные чётки.

Лирический герой поэмы – Глеб Нержин, литературное альтер-эго Солженицына. Его биографию нельзя буквально отождествлять с авторской, но в то же время без этого отождествления не понять души Александра Исаевича. На других этапах жизни автора он будет иногда называться Костоглотовым и Воротынцевым. Он так же стремится к правде, и Господь (или создатель поэмы) благоволит ему до тех пор, пока герой не совершает грех, и душе его предстоит целительное покаяние.

«В круге первом» – шарашка

Глеб Нержин является и главным героем романа «В круге первом», принесшим автору (после «Ивана Денисовича», разумеется) мировую литературную славу.

Солженицын, как математик, решает задачи, отвечает на вековые вопросы, поставленные русской литературой. «В круге первом» – ответ на вопрос о лишнем человеке. Скольким писателям-классикам положение «лишнего» казалось безвыходным, ибо на него обрекало человека государство, социальный строй!

Вывод, к которому приходят два «лишних» героя романа – Нержин и Володин – только «лишним человеком» и можно быть в стране, охваченной тоталитарным безумием – жить не по лжи, не участвовать в зле, каким бы «полезным» оно не казалось. Володин всё-таки пытается вмешаться в историю, и гибнет, не исполнив задуманного.

Друзья же Нержина, уже получившие тюремный срок от советской власти за свои убеждения, но с прежней наивностью продолжающие их отстаивать – марксист Рубин, монархист Сологдин, в последний момент следуют патриотическому порыву и становятся, пусть косвенно …соучастниками создания атомной бомбы.

Нержин же (впрочем, как и Герасимович, и другие сокамерники) выбирает лагерь. Нельзя развлекать «песнями Сионскими» пленивших тебя.

Лагерная правда

Лагерная тема (за исключением «Архипелага», о котором отдельный разговор) подводит Солженицына к другой литературной задаче – осознанию образов народных. И начинает он с «идеального» раба – Ивана Денисовича Шухова, героя вымышленного и в то же время поразительно правдоподобного, собравшего в себе тысячи лагерных страдальцев. Иван Денисович непохож на героев Варлама Шаламова. Те именно личности героического склада, бросающие вызов системе ГУЛАГа, но эта ледяная твердыня способна переломить любой хребет. Потому всё творчество Шаламова о сломанных людях. А Иван Денисович выживает. И в нём больше правды, потому что ГУЛАГом в это время является вся страна. В колхозе, в армии, в заводском цехе его ждало бы то же самое, но и Иван Денисович оставался бы самим собой. Рабство у него в крови, но если бы хоть что-то ещё кроме рабства! Надежда есть: Иван Денисович хотя бы следит за тем, как крестится бандеровец (вздыхает, что прочие «от креста отстали»), хоть и с ворчанием, но слушает евангельскую проповедь Алёшки.

Отметим ещё два ярких народных образа, созданных Солженицыным. Это Матрёна, о которой то и дело говорится, что она праведница. Впрочем, праведность вся в её нищете, храм она посещает разве что раз в год, приходя за крещенской водой, но ведь для циничного мира советского колхоза и этого много. И наконец это Арсений Благодарёв, один из художественных героев «Красного колеса» – светлый христианин, причащающийся Святых Таин, мечтающий о тихом семейном крестьянском будущем, но увы бессильный перед махиной социализма, перед «мужичьей чумой».

А что же в лагере Нержин? В «Одном дне Ивана Денисовича» он отсутствует, его черты розданы другим героям: Кавторангу, Алёшке, Буйновскому. Обратим внимание и на одно, не слишком известное произведение Солженицына – «Республика труда», у которого есть и второй заголовок «Шалашовка и олень». Несчастный интеллигент он и там борется за правду, случайно подвернувшуюся удачу (должность мелкого начальника) использует для того, чтобы обеспечить безопасность литейщикам, все свои душевные и творческие силы бросает к ногам «актрисы» местного тюремного театра, которую иначе как «шалашовкой» не назовёшь… Безумие? Фарс? Пусть так, но и чистая совесть, жизнь не по лжи.

Впрочем, из «Архипелага» мы знаем, что интеллигентность – совсем не обязательно хлипкость. И «блатным», и дурным начальникам иногда и Укропы Помидоровичи (как называли интеллектуалов) давали отпор. Хотя бы моральный, а иногда и физический – вспомним убеждённого беглеца Георгия Тэнно.

«Раковый корпус» – исцеление и воскресение

В 1950-х Солженицын отбывает ссылку в Средней Азии и оказывается на грани смерти – умирает на пороге онкологического диспансера, где его принимают и спасают в последний момент. Это же приходится переживать и его герою, правда на этот раз Нержин оказывается Костоглотовым.

«Раковый корпус» – поразительный роман об исцелении, а поскольку по меркам медицины тех дней рак не излечим, и спасти от смерти может только чудо – роман о воскресении. Герои в нём обречены на смерть, но никто из них не умирает – кроме одного, бывшего лагерного охранника Ефрема, который сам себя похоронил заживо, ходя и телеграфно повторяя «Умер Ефрем Поддуев. Точка. Умер Ефрем Поддуев. Точка». Да и тот отдает концы где-то на вокзале, о чем доходит лишь скупая оговорка.

Не умирает и философ Шулубин, переживающий такие муки, при которых и жить не захочешь. Ему не позволяет умереть ум философа: смерть неестественна, от личности что-то должно остаться.

Не умирают ребята-подростки Дёмка и Ася, они влюблены и намерены быть вместе, хотя ему отрезают ногу, а ей грудь.

Не умирает и «больничный нытик» партийный деятель Русанов. Он всерьёз убеждается в том, что никакие его властные полномочия, столь действенные в жизни обычной, не имеют значения перед неумолимой лимфогранулёмой. Но и его в финале выписывают из страшного корпуса «на покаяние», жена и сын везут его на личном авто, заботливо укутав шарфом.

Не умирает и главный герой, Костоглотов. В этом главная загадка финальной сцены романа, в вагоне на полке: то ли это конец жизни, то ли исцеление, просветление, подлинное начало.

Всё решает вера. Вера определяет и читательское отношение. В «раковом корпусе» смерти нет, потому что советские больницы, борясь за снижение смертности в цифрах, выбрасывают терминальных больных. Или смерти нет, потому что её не должно быть.

Сам Александр Исаевич прожил после создания этой книги ещё полвека.

«Раковый корпус» – это и метафора разъеденной коммунистической идеологией страны. На что надеяться обречённым моральным калекам? Но ведь люди же! И смерти нет.

«Архипелаг ГУЛАГ» и «Красное колесо»

Начиная с 1960-х, в течение тридцати лет Александр Исаевич работает над двумя крупнейшими и по-своему схожими вещами «Архипелаг ГУЛАГ» и «Красное колесо».

Сегодня, когда сталинские репрессии ни у кого не вызывают сомнений, когда открыта часть архивов, но всё же значительная, находятся убеждённые сталинисты, которые называют «Архипелаг» фейком, сознательной подделкой. А заодно, под шумок отрицают гибель невинных в ГУЛАГе, мол наказаний без вины не бывает.

Но представим себе 1960-е. Осужден культ личности Сталина, проведены точечные (пусть массовые, но индивидуальные) реабилитации. Но тема лагерей наглухо закрыта. Нет ни одной научной книги, в которой можно было бы о ГУЛАГе прочесть. И не будет до 1990-х.

И вот гонимый писатель, вынужденный скрываться от КГБ то на даче Чуковских, то в Эстонии, имеющий в арсенале лишь ворох писем от таких же бывших зэ-ка как он, решает сказать о ГУЛАГе правду. Он был там, его перемалывали шестерни машины правосудия. И для своего повествования он собирает материал по крупицам. Утечки, старые газеты, привезенные из-за границы брошюры.

Допустим, Солженицын берёт цифры о росте лагерей в 1930-е годы из статьи профессора Курганова, изданной русскими эмигрантами в США. Современные историки бравируют: эти цифры неточны! Да ведь само по себе чудо и подвиг: дотянуться через все решётки к этой заграничной газете с пусть мутным, но отражением правды…

Понимая, что он не может создать строгое историческое исследование о ГУЛАГе (кстати, такого нет и сегодня), Александр Исаевич определил жанр своей работы как «опыт художественного исследования». И действительно в этой публицистической работе много художественно сильных мест, перемежаемых документами, цифрами, догадками.

За «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицыну присуждена Нобелевская премия. За это же он выслан из СССР. Повезло, хотели отправить в Оймякон, сослать на Полюс холода.

Злоключения Солженицына и последующее его бытие заграницей описано в двух книгах «Бодался телёнок с дубом» и «Угодило зёрнышко между двух жерновов». Это мемуары, но они интересны как минимум становлением отношения Солженицына к Церкви Христовой, его дружбой с отцом Александром Шмеманом, полемикой с владыкой Питиримом…

Но главным трудом заграничного периода творчества Солженицына становится «Красное колесо». Как определил его жанр сам автор – «повествование в отмеренных сроках». Солженицын задумал написать о Первой мировой войне и последовавшими за ним революциях и Гражданской – книгу подобную «Войне и миру» Льва Толстого, впрочем, более документально аргументированную, ибо в СССР тема революции была сплошь закутана в кокон официального мифа.

Период от августа 1914 до весны 1922 Солженицын разбил на 20 «узлов», о каждом из которых хотел написать книгу. Впрочем о первом, втором и четвертом получилось по два тома, а о третьем (март 1917-го) даже четыре.

Среди действующих лиц есть герои вымышленные: его отец Саня Лаженицын, мать Ксения Томчак (Таисия Щербак), он сам в лице полковника Воротынцева (снова «говорящая» фамилия, Воротынцев – вертится как веретено, суется между двумя женщинами Алиной и Ольдой и прозевав войну и революцию, и одновременно Воротынцев – тот кто возвращается в Россию; в одной из пьес уже старик Воротынцев захвачен в конце Второй мировой с войсками Краснова).

Есть в «Красном колесе» и реальные лица, художественно осмысленные. И здесь подлинная находка – портреты Царской семьи, изображённые с добротой и любовью, но без экзальтации. Без ненависти выведен даже Распутин. Достоверно изображены Столыпин (экскурс из первого узла, из 1914 в 1911), Гучков, революционеры…

В эмиграции на Солженицына обрушился огромный поток материалов, и всё казалось ценным, всё переворачивало советские представления, всё было недоступно соотечественникам. Сейчас во времена интернета это уже непонятно. Например сегодня доступны мемуары революционера Гиммера-Суханова, их можно скачать и прочесть самостоятельно, а Солженицын взялся пересказывать это редкое издание, вводя фигуру Суханова в ткань повествования. Талантливо, но …перегружено. Вот и пришлось мастеру остановиться на 4-м узле – апреле 1917-го… Остальное вышло в качестве конспекта из заголовков.

Возвращение. «Россия в обвале»

В 1994 году Солженицын возвращается в Россию. Он едет со стороны Владивостока в Москву по живущей новыми реалиями стране, но совсем не радостью, а болью за разрушения, за страдания и нищету людей наполняется его сердце. Так появляется публицистическая книга «Россия в обвале», по-своему развивающая очерк начала 1990-х «Как нам обустроить Россию».

Солженицына не слушают, над ним практически смеются. И те, кто сделав карьеру в партии захватил теплые бизнес-места, и те, кто был его единомышленником, но пытался навязать Александру Исаевичу свои либеральные убеждения (никогда Солженицын не был либералом, но консерватором, традиционалистом, искренним сыном России). «Ещё немного, и он попросит прощения у сталинистов», – говорил кто-то из сталинистов. Не попросил. Ведь девиз Солженицына был: жить не по лжи. Александр Исаевич снова ушёл в работу…

«На последнем плёсе». Работы 2000-х

В год миллениума – 2000-й Александр Исаевич удивляет новой работой – двухтомником «Двести лет вместе». Это книга о взаимоотношениях русских и евреев. Встретили её настороженно: ещё бы, такая больная тема. Но многие, в том числе и явные антисемиты, и наоборот сионисты признали её во-многом правдивой. Пусть не без ошибок, зато спокойной по тону. «Блаженны миротворцы» – эти евангельские слова применимы к Александру Исаевичу.

«И скончася Иов стар, исполненный дней». Впрочем, Солженицын продолжал работать: рассказы, крохотки, военные воспоминания, литературные очерки – многое из этого не издано, но уже анонсировано в качестве материала 30-томника, из которого пока на свет появились лишь 18 томов.

Писатель слабел. Ему всё более помогала Аля, его супруга, почти его соавтор – Наталья Дмитриевна Солженицына. В фильме «На последнем плёсе», снятом действительно в последний год его жизни она, сетуя на то, что муж всё пишет, шутя, предполагает, что так же трудиться ему предстоит и на том свете. «Не фантазируй!» – одёргивает её Александр Исаевич: как Бог благословит, так и будет.

В августе 2008 года Солженицына не стало. Тогда же начало выходить его 30-томное собрание сочинений, которое дай Бог застать при жизни, приобрести и прочесть. А есть ещё и «Солженицынские тетради», издания черновиков, воспоминания о нём самом и так далее…

Да человек такого масштаба, такого охвата иногда ошибался в деталях. Но он всегда открыто признавал свои ошибки и публично раскаивался в них. Тем радостнее было шагать дальше по пути правды и справедливости. «Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся» – кто-то даже при жизни, а от мудрости их перепадёт и нам.

Остап Давыдов