Братья Гримм

Приходилось ли вам читать книгу некого Ю.Поринца «Книги, которые читают наши дети, и книги, которые им читать не следует».

Это «произведение» целиком посвящено сказкам и, зная, подход «не в меру у нас православных» к мировой классике, легко догадаться, что к сказкам «которые читают дети» автор относит Пушкина, а к «читать не следует» всё остальное.

Причём, мера вредности этого «читать не следует» у автора разнится от сказки к сказке, но братья Гримм попадают в категорию самых зловредных для детей произведений.

«Братья Гримм не пытались вложить в свои произведения какого-то своего содержания, они стремились сохранить верность сюжету и духу фольклорной сказки, и смысл сказок, очевидно, не имел для них первостепенного значения. Поэтому в их сборнике соседствуют совершенно несовместимые по смыслу сказки. Есть произведения, изобилующие жестокими подробностями, с жуткими финалами, а есть и народные сказки литературного происхождения, которые подверглись влиянию Христианства. Последних, впрочем, значительно меньше. В сказке «Два странника» добрый портной, полагавшийся во всем на Господа Бога, пострадав и потрудившись, достигает счастья, а злой сапожник, «забывший в сердце своем Бога», наказан за свое коварство изгнанием и сходит с ума» (Ю.Поринец).

Да, действительно, народные сказки не однородны в своей моральной составляющей. Это связано с тем, что народная сказка, как и, например, пословица, выражает не итоговую мудрость бытия, а всего-навсего опыт того или иного народа, да и внутри его этот опыт разнится в зависимости от личности, эту сказку создавшей, хотя о личности в фольклоре мы можем говорить лишь условно.

«Иногда даже в тексте одной сказки сочетаются жестокость фольклорной сказки и надежда на милосердие Бога. В «Золушке» мать, умирая, завещала дочери: «Мое милое дитя, будь скромной и ласковой, и Господь тебе всегда поможет, а я буду глядеть на тебя с неба и всегда буду возле тебя». Финал же сказки как будто написан совсем другим автором. Речь здесь идет о наказании злых сестер Золушки: «И когда свадебный поезд отправился в церковь, сидела старшая сестра по правую руку, а младшая по левую; и вот выклевали голуби каждой из них по глазу. А потом, когда возвращались назад из церкви, сидела старшая по левую руку, а младшая по правую; и выклевали голуби каждой из них еще по глазу».

Все это заставляет отнестись к сказкам братьев Гримм при выборе произведений для детского чтения с большой осторожностью» (Ю.Поринец)
Между тем, сказки сильны не тем, что они Бога упоминают, как и слабы не тем, что они о Нём не говорят.

Смысл сказок – приоткрыть завесу, разделяющую мир взрослых от мира благодати, чтобы люди смогли вновь обрадоваться тому, к чему они уже, кажется, совершенно привыкли.
«Вещи, кажущиеся привычными нам, – пишет Толкиен, – мы заперли под замок, стали обладать ими и перестали на них смотреть».
Сказка помогает нам вновь изумиться тому, что мир – Божий, но делает она это не лобовым тараном-упоминанием о высшей силе, как кажется авторам подобным Поринцу, она должна действовать. Её воздействие тоньше – на уровне онтологии, а не вкрапления в сюжет церковных реалий, столь милых всем, кто ничего не понял в христианстве.
«Встречаются и откровенные нелепости. Так, в сказке «Ослик» говорится, что у короля с женой не было детей, они очень об этом печалились, а потом «исполнил Господь ее (королевы. – Ю.П.) желание; родилось у нее дитя, но было оно похоже не на человеческое дитя, а был это маленький ослик» (!). Очевидно, что с такой сказкой детей знакомить ни к чему» (Ю.Поринец).

Ну конечно, лучше ведь знакомить детей со сказками о крещении православного ёжика, и тому подобных благоглупостях, которых, кстати, написано уже очень много, чего стоит одна только «Юлианна» со всеми её продолженьями.
Но искусство братьев Гримм таково, что действует оно и на людей твердолобых, а потому и Поринец невольно зачаровывается этими сказками:
«В сказке «Живая вода» есть замечательный эпизод. Королевна, ожидая своего жениха, велит вымостить дорогу к замку золотом. Кто поедет по ней, тот ее жених, а кто – окольным путем, тот ненастоящий. Двум братьям стало жалко ехать по золотой дороге, и они свернули на проселочную, а младший брат «все думал только про королевну, и так хотелось ему быть поскорее с нею, что не заметил он вовсе той золотой дороги». (Ю.Поринец).

Между тем, познакомься читатель с жизнью сказочников-братьев Гримм, и он, думается, проникся бы такой же симпатией к ним, как Вильгельм Гримм говорил о Гёте:
«Я думаю, увидеть его собственными глазами, невероятно полезно для понимания его стихов. В них то же соединение прекраснейшей, чистейшей и благороднейшей натуры, которую здравомыслящий человек сразу же распознаёт и начинает уважать… Удивительный взгляд глаз его вызывает полнейшее доверие, хотя и удерживает нас на расстоянии».
Итак – кем же были они, эти братья Гримм, рекомендовавшие себя «любителями немецкой поэзии, истории и языка»?
А были они, прежде всего – искренними христианами, людьми любившими Бога, и потому любившими сказки.

Знали они и об основании сказочности мира – благодарности.
Вильгельм Гримм писал: «Я никогда не переставал благодарить Бога за счастье моего
благословенного брака».
Потому их труд был для них продолжением благодарения, и Яков Гримм в середине жизни радостно восклицал: «На ближайшие годы у нас работы в избытке», а знакомые о нём говорили, что ничего не могло заставить его прервать труд.
Трудились же братья не только над сказками. Они подготовили и издали «Словарь немецкого языка», и этот труд через 100 лет Томас Манн назовёт «героическим делом».

Оба брата умели и работать и радоваться. Умели быть весёлыми и глубокими, и, попросту – они были людьми, и потому о них можно сказать то же, что Якоб Грим однажды сказал о Гёте: «Гёте – это человек, за которого мы, немцы, никогда не сумеем отблагодарить Господа Бога».
Верно это и для всего человечества, для которого такие люди как братья Гримм – светлый подарок Господень.

Сказкой кажется нам и смерть Якоба Грима, только сказкой совершившейся наяву.
Работая над словарём он дошел до слова «Frucht”, то есть «плод», и этим словом окончил свою многолетнюю работу и жизнь, как символ того, что его труды принесли плоды и для Царства.
Дочь Вильгельма Авгу́ста, которой тогда был 31 год, рассказывает о Якобе, что «После обеда ему разрешили ненадолго встать, он самостоятельно подошел к окну, сел отдохнуть на обычный плетёный стул; он не ответил на несколько вопросов и вдруг упал мне на руки, с любовью и нежностью посмотрел на меня…» и вскоре после этого великий сказочник умер.

Каждый сам может судить о том, сколько благодати присутствует в такой его смерти, сколько сияния и сколько славы Господней.
Умер он, по словам племянницы Августы, «с выражением сердечной доброты, которая заполняла его жизнь».

Люди принесли ему огромный венок из белых роз, где было написано: «Другу юношества от благодарных детей». И это была лучшая эпитафия для того, кто ушел в свой путь под вечер – к рассвету!

Артем Перлик