ЧУКОВСКИЙ

Формалисты стараются вычеркнуть, отодвинуть и замолчать всё, в чём они чувствуют жизнь и Духа.

Чуковский – любимый таким множеством людей, и, кажется, такой понятный и открытый — на самом деле, был ещё одним примером того, что великому человеку всегда невыносимо трудно находиться в ложных человеческих отношениях.

Чуковскому трудно наедине со своими мыслями, которые почти никто не может с ним разделить, потому что все говорят о неважном: о ценах, зарплатах, запуске какого-нибудь идиотского спутника, о чём угодно, но только не о том, что по настоящему ценно и важно. И такова не только толпа на рынках и в городах, Чуковский с болью замечает, что и все писатели СССР не стоят и ломаного гроша. Встречая живущую в доме творчества компанию литераторов, разговорившись с ними, он чувствует, что они так ему опротивели, что на полуслове обрывает разговор и убегает, а потом с болью пишет в своём дневнике: «Какие унылые люди… Я сперва начал было им что-то рассказывать, а потом думаю – к чему этот бисер? Взял и убежал – прямо по полю, по бороздам. Ну, невмоготу!».

Возвращаясь на поезде с похорон Блока, Чуковский с ужасом смотрит на окружающие дома, которые все как будто говорят ему: «Нет Блока, и не надо нам Блока». И он понимает, что в этом мире важнейшее интересует немногих. Отсюда разочарование Чуковского в большинстве людей.

В последний год своей жизни он с печалью писал об одной своей больничной соседке: «Разговаривать с ней одно удовольствие – живой, деятельный… ум. Но… Она даже не предполагает, что были Мандельштам, Заболоцкий, Гумилёв… В её жизни пастернаковское «Рождество» не было событием, она не подозревала, что «Мастер и Маргарита» и «Театральный роман» – наша национальная гордость. «Матренин двор», «В круге первом» – так и не дошли до её сознания. Она свободно обходится без них. Так как я давно подозревал, что такие люди существуют, я стал внимательнее приглядываться к ней и понял, что это результат специальной обработки при помощи газет, радио, журналов «Неделя» и «Огонёк», которые не только навязывает своим потребителям плохое искусство, но и скрывают от них хорошее. Словом, в её лице я вижу обокраденную большую душу».

Чуковский замечает в кругу своих, что самая бедная и убогая речь наблюдается у тех учеников и детей, которые больше всего смотрят телевизор и слушают радио. Чуковский пытается понять, как неповторимая человеческая личность превращается в человеческую массу. Он видит, что в СССР всюду штампуют бездушных и безликих людей. И он плачет в своём дневнике: «Не люди, а мебель – гарнитур кресел, стульев и так далее».

Чуковский не выдерживает этой серости и безликости окружающей его со всех сторон. Ведь он помнит расцвет культуры и искусства в Серебряном веке, он тот, кто бывал в Англии и восхищался её утонченной культурой и литературой. Он видел высочайших людей земли: Блока, Гумилёва, Ахматову, Цветаеву. Он читал Рильке и Уитмена, и он знает, каких высот может достигать душа устремлённая к подлинности. Но поэзия почти никому не нужна, на высокую литературу маленький спрос, потому что она требует высокого читательского сердца. И Чуковский уходит в шутки, отстраняется от большинства, и почти только дневнику доверяет свои переживания.

Его могла бы поддержать молитва, как она поддерживала многих верующих в эти тёмные годы советской власти, но Чуковский не верует Бога, просто потому что не имеет живого опыта в этом отношении. И для него, как и для многих его соотечественников, литература, оказывается, единственным окном в иную реальность, единственным знаком присутствия небесного Иерусалима, единственным утверждением красоты на земле. И он изучает, пишет, читает, чтобы находиться в пространстве подлинности, без которого он не может жить.

Всю жизнь, и в царской России и СССР, Чуковский презирает политику держится в стороне от неё. Ему не важно, что в стране запустили спутник и сельское хозяйство. Его не интересуют правители, его интересует жизнь. А жизнь воплощается только в том, что подлинно и высоко — например, в литературе. Он не любит тратить время попусту и постоянно работает, потому что чувствует, что его труд имеет особую ценность.

Был подобный случай в жизни редактора журнала «Альфа и Омега» Марины Журинской, когда к ней пришел некий священник, жалующиеся на многочисленные споры и ссоры в среде христиан. Но увидев у неё дома на полке подборку журнала он сказал: «Вот это и вправду то, что останется и через 200 лет…». И, конечно же, он был прав. Потому что Бог сохраняет лишь только причастное вечности, только достойное называться настоящим. И Чуковский как мало кто ощущает это, чувствует драгоценность направленного в небо труда.

В.Непомнящий вспоминал, что, когда он просрочил договор с издательством, Чуковский сказал ему: «Вы рассказывайте мне своих обстоятельствах. Я понимаю, всякие бывают обстоятельства. Но я не могу сказать, что мои обстоятельства намного лучше ваших. Мне 86 лет, я больной старик, я пережил три голодовки, я полтора года сидел у постели умирающей дочери, я похоронил двух сыновей. И всё это время я работал. Я работал каждый день, каждое утро, что бы ни случилось. И когда должен был что-то написать к сроку, я писал и сдавал это в срок».

Потому что дело должно быть сделано, как пел об этом Фредди Меркури «Шоу должно продолжаться». И хотя нам часто бывает трудно, но мы пришли в этот мир, чтобы умножить красоту и добро, а не быть теми, кто печально продавливает диван.

И если мир вокруг был так полон смысла и красоты для Чуковского, в земной жизни не ведавшего о Боге, то ведь мы, верующие, взамен унылого нытья тоже можем увидеть драгоценность каждой секунды, если только мы наполняем её красотой и добром…

Артём Перлик