ЦЕРКОВЬ И ЦАРЬ

16 июня по церковному календарю – память святителя Филиппа, митрополита Московского. Прославленного не в страстотерпцах, во святителях. Однако всем известна история его страданий: владыку задушил Малюта Скуратов – по прямому ли указанию Ивана IV или по его недвусмысленному кивку. За что? За попытку печаловаться – заступиться за опальных бояр, за обличение многоженства, за не-благословение топить в крови новгородцев – одним словом за то, что христианская совесть оказывалась выше послушания царю. И как это часто случалось в истории, церковный суд подтвердил мнение царя. Царь же недалеко от Троице-Сергиевой лавры, стены которой за два столетия не забыли ещё святых старцев-основателей (так и вспоминается приставка «анти-») обживал Александрову слободу, где по своему вкусу устроил собственный «монастырь», исповедуя собственное «православие».

Есть мнение (в частности его развивал в своей диссертации известный православный историк Александр Дворкин), что Иван Грозный был убеждённым западником. Вероятно, он читал Макиавелли, а может и не читал – просто уловил то, что носилось в воздухе. На Западе действительно можно было встретить примеры «симфонии»: церковь, инквизиция осуждала человека, неугодного правителю, как еретика, но не пачкала рук кровью, а правитель уже казнил «злодея», ибо как иначе поступать с тем, кто отлучён от Божией благодати. Отчего бы не сработать этой схеме и на Руси? Но с владыкой Филиппом вышла заминка…

У этой истории существует благочестивое продолжение. Полвека спустя патриарх Никон привёз в Соловецкий монастырь грамоту царя Алексея Михайловича, адресованную …покойному святителю Филиппу, которая и была зачитана перед его мощами. «Молю тебя и желаю тебе прийти сюда [в столицу], – обращался к Филиппу «самый православный царь», – чтобы разрешить согрешение прадеда нашего, царя и великаго князя Иоанна, нанесенное тебе неразсудно завистию и неудержанною яростию, ибо твое на него негодование как бы и нас сообщниками творит его злобы».

Здесь продуманно каждое слово. Не святотатством, не убийством архипастыря, да ещё с евангельскими словами на его устах, но всего лишь «яростью» – нормально для Грозного царя, а завидовал очевидно Малюта. От святого ожидается …не милость, не прощение врагов по заповеди Христовой, но негодование. Притом негодование даже на потомков, явно несправедливое, потому в грамоте и уточняется «как бы». Впрочем, здесь вероятно и желание утвердиться в качестве правнука Грозного царя (на самом деле его дед – патриарх Филарет был всего лишь племянником первой супруги Ивана IV).

И святитель не замедлил «перейти» с Соловков на Москву – а куда деваться, взяли и понесли. Воля царя пытается «диктовать» даже умершему святителю.

«Горе вам, что строите гробницы пророкам, которых избили отцы ваши: сим вы свидетельствуете о делах отцов ваших и соглашаетесь с ними…» (Лк. 11:47-48).

Государство старается подчинить себе религию, чтобы получить её священную санкцию. Вот и у Алексея Михайловича с патриархом Никоном симфонии не вышло. Никона судил неправедный (но вполне легитимный) церковный суд. Опальный патриарх был отправлен в заточение в северный монастырь (уже не Соловки, поскромнее, Кирилло-Белозерский), но и там на него братья по вере продолжали строчить кляузы вроде «стрелял в птицу, которая воровала у него рыбу» (есть у Карташева). И мощи Никона исчезли: современные нам археологи обнаружили пустую гробницу, очевидно разграбленную. Тоже кто-то «приказал» покойному «уйти»…

Но перед всем этим благочестивый царь Алексей Михайлович и святейший патриарх Никон спровоцировали одну из самых серьёзных трагедий в русской истории – старообрядческий раскол.

«Не надейтесь на князи, на сыны человеческие». Царь, власть светская желает быть самой сильной, но находится однажды и тот, кто сильнее царя. Об этом мы вспоминаем на следующий день – в ночь на 17 июля в Екатеринбурге, в Ипатьевском доме была расстреляна семья последнего императора: Николай, Александра, Алексий, Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия.

Отвратительно и страшно всякое убийство, всякое страдание, тем более людей невинных: пятидесятилетнего полковника, не желавшего вмешиваться в политику, заботливой супруги и матери, дочерей – рафинированных барышень и обреченного неизлечимой болезнью мальчика-инвалида. В эти же дни в Перми страдал брат царя Михаил, а великую княгиню Елисавету с близкими бросили живыми в шахту.

Из их боли и крови сделали километры бесплодной писанины во оправдание «православного монархизма», призывов к всенародному покаянию, каких-то торжественных акций. Кому-то очень захотелось такой праведности, чтобы отстаивать несбыточный идеал восстановления династии Романовых на троне и играть в «нетовщину» со всем остальным миром. И снова политическая воля живых пытается подчинить усопших, использовать их авторитет.

Конечно у Бога все живы. И всё-таки почему не замереть перед чьим-то страданием безо всяких контекстов, благочестивых или не благочестивых. Будь то семья царя, или священника, или учителя, будь то расстрел по приказу или гибель на пожаре или медленная смерть от мороза и холода во время ледяного похода.

P.S. Окинем взглядом и судьбу главного цареубийцы Якова Юровского. У него тоже были дети, дочь и два сына. Остались воспоминания В.П. Аничкова о быте этой семьи в дореволюционном Екатеринбурге, Аничков снимал неподалеку от них дачу. Неудачливый фотограф и часовой мастер, поднадзорный, сыновья возятся в песке на берегу Шарташа, не всегда хватает денег на молоко. А сам Юровский в картузе с поклоном обходит русских дачников и просит пожертвовать на подписной лист в пользу нищего еврейства. Пройдет несколько лет, он превратится в грозного чекиста, и прежних «господ» станет держать под замком, как мальчишка – искалеченных жуков в спичечном коробке.

Сам Юровский умер, не успев попасть под сталинские жернова (от типично алкогольного диагноза). Дочь хлебнула лагерей, не прошли репрессии и мимо сыновей, связавших судьбу с военным флотом; впрочем, все скончались благополучными пенсионерами.

В той гражданской войне, смуте не было ни счастливых, ни праведных. Разве те, кто эмигрировал в юности, как писатель Владимир Набоков или владыка Василий (Кривошеин) – но и эмигранты страдали от «русской травмы», обернувшейся постоянной тоской.

«Царь и народ – всё в землю пойдёт» – так заканчивается одна из глав «Красного колеса». Но всё-таки есть шанс прожить «не по лжи»: не искать гео- или просто-политических выгод, но замереть благоговейно перед таким Божиим чудом как человеческая жизнь.

Юрий Эльберт