Ещё раз о Мастере и Маргарите

Выход новой книги Мариэтты Чудаковой о Булгакове всколыхнул волну споров о едва ли не самом знаменитом русском романе ушедшего века. Оставим Мариэтте Омаровне текстологические штудии, поговорим о сути.

…Мы ничего не знаем наверняка. Мы не знаем, Бог ли Иешуа. Для верующего человека различия Иешуа и Господа Иисуса Христа, Богочеловека, волею пошедшего на крест и воскресшего – очевидны. Но не будем забывать, что описание Христа даёт Воланд (и его по сути «медиум», мастер), так что аберрация неизбежна.

Мы не знаем наверняка, какое место занимает в адской иерархии Воланд. Что бы он ни сказал, он всё равно обманщик. Сатаной его в романе называет мастер (кстати, здесь и далее, как и в самом романе, мастер – со строчной буквы). Свита называет Воланда «мессир», по-русски искаженно напоминающие «мессия», что разумеется льстит бесовскому самолюбию. Но по сути Воланд не страшнее гоголевских чертей – подумаешь устроил пожар да цирковое представление.

Роман – не описание реальности; он хотя и пародирует её, но остаётся литературной условностью. В этой условности Воланд однозначно занимает маску зла (хотя ещё его предшественник Мефистофель жаловался, что при этом совершается благо).

Кто ещё занимает сторону зла?

Когда в романе впервые упоминается ад? В ресторане писательского дома, в Грибоедове. Сравнение с адом не проскальзывает случайно, оно подчёркивается. Читаешь и не понимаешь: что собственно такого? Духота и жара? Так скоро ночь, и ад – не в кабинете Берлиоза, где томятся в ожидании участники совещания, а именно в ресторане. Писатели в принципе не ссорятся, достаточно миролюбиво мечтают о даче в Переделкино-Перелыгина. Потом очень вкусно и недорого кушают и танцуют под фокстрот (что с того, что он называется «Аллилуйя»).

Чем виноваты Штурман Жорж и Витька-бездарность? Они ставят чечевичную похлебку (с фляками господарскими) дороже своего таланта. Мы не задумываемся над тем, искренне они служат социализму-соцреализму или нет – это вопрос политики. Дело в другом: эти люди пристроились в МАССОЛИТ, чтобы «уметь жить», ездить в творческие командировки на Кавказ и не изображать судачков а ля натюрель на кухне в кастрюле. И таким образом встали на сторону лжи и зла.

Коровьев, подходя к этому зданию, начинает как всегда с ехидной лести: предполагает, что здесь, подобно ананасам в оранжереях, зреют будущие авторы «Фауста» и «Мёртвых душ». Не зреют, ведь эти два произведения обличают чертей (вспомним гоголевское «посмеяться над чёртом»). А обитатели Грибоедова – сами черти, по определению, ибо их место – ад.

Булгаков жестоко расправляется с литературными собратьями: кот и Коровьев поджигают МАССОЛИТ (как и валютный магазин – сборище торгашей). Остаётся догадываться – сгорят обитатели или нет. Во всяком случае других литераторов к финалу (кроме мастера) не остаётся, даже Иван Бездомный перековывается в философы и работает в Институте красной профессуры. Но обитатели ада и должны гореть в огне, ничего удивительного.

Но сам мастер – лучше ли их? О ком он пишет роман? О Пилате. Начни писать роман о Боге, о Господе Иисусе Христе в первые десятилетия советской власти – и станешь мучеником (исключение – карикатурщина, вроде Ивана Бездомного – Демьяна Бедного). Начни писать о дьяволе, как не раз приступал Булгаков, тоже навряд ли сыщешь массолитовских благ, и даже шанс для публикации. Другое дело – Пилат, историческая личность, ради просвещения пролетариев о нём можно.

Но в том и беда, что о Понтийском Пилате сказать почти ничего нельзя. Пилат действительно, как с ехидством замечает Воланд, обессмерчен в человеческой памяти – его имя входит даже в Символ Веры. Остаётся оно в памяти и у читавших Евангелие. Но зачем там нужен Пилат? Как свидетельство власти? Христос верно обличил Пилата, что тот не имеет власти над Ним. Но раз нет власти, нет и особой вины? Ведь за воротами кричит иудейская толпа: «Расни Его! Распни Его!»

Пилат – не Иуда. Мы не знаем, помогло ли ему «умовение рук», Евангелие оставляет здесь многоточие (вот разве что супруга Пилата много пострадала во сне за праведника Сего). Это и неважно, Пилат необходим как «исторический свидетель существования Иисуса – пришествия Христа »). Во всяком случае Пилат задаёт вечный античный вопрос: «Что есть Истина?» — и Спаситель не отвечает ему, ибо всё ясно, Истина (и с заглавной буквы и в обыденном смысле) у него перед глазами.

В романе Булгакова всё переворачивается. Иешуа метко (и совершенно несообразно трагизму ситуации) замечает: «Истина в том, прокуратор, что у тебя болит голова». Но не исцеляет. Напротив, головная боль становится едва ли не единственной «истиной» Пилата в потусторонней вечности – до той поры, пока его не «освобождают».

Иисуса Христа, Спасителя мы не напрасно называем «врачом». Но что получается по Воланду? Врач диагностировал у пациента головную боль и сделал так, чтобы голова болела вечно. Даже доктор, совершающий эвтаназию, хотя бы избавляет от боли физической, а здесь…

Но в этой адской муке, у Пилата есть ни на чём не основанная надежда, мечта – идти по лунной дороге и беседовать с Га-Ноцри, то есть с Иешуа. Что дозволено увидеть мастеру в финале? Что Пилат поднимается с кресла и ступает на лунную дорогу. Но читателю достаётся ещё и сновидческая версия Ивана Бездомного. Пилат идёт по лунной дороге не с Иешуа, а с «молодым человеком в разорванном хитоне с обезображенным лицом» — скорее всего, с Левием Матфеем. Который, по раннему свидетельству Иешуа, всё искажает.

Познал ли Пилат истину? Вероятнее, получил очередное заблуждение. Во сне Ивана он жарко спорит с Левием, пытается о чём-то договориться. Возможны ли споры и ссоры в вечности, в Царстве Бога?

Кстати, именно Воланд не сомневается в вине Пилата, в его трусости. И он не может его помиловать (указывая, что Пилат помилован другим), сам же он непрочь продолжать муку Пилата.

Правда можно заметить, что это лишь сон Ивана, который писал карикатуру на Евангелие, получил и карикатурный ответ. Только оптимизма это не добавляет: значит не помилован и Иван.

Вообще, это фирменный почерк Воланда – давать «симметричные» ответы. Он как будто исполняет желания людей (вернее стремления их страсти), только люди почему-то в итоге недовольны.

Стёпу Лиходеева он отправляет не в Магадан, а в Ялту. Это время, когда авиация ещё только начинается, когда до Крыма тащиться несколько дней поездом. Но какой клерк, чиновник не мечтает перенестись к морю мгновенно, со скоростью телеграммы (что потом многократно обыгрывается). Разве не об этом мечтал директор варьете? Почему он, не отдохнув недельку-две, бросился искать помощи у советской милиции?

Буфетчику Сокову тоже совершается определённое благодеяние: открывается дата смерти. И логика диктует: не скряжничать до последнего момента, а прокутить накопленное широко и весело. В эпилоге упоминается смерть Сокова ровно в указанные сроки, но даже если бы Воланд его и обманул — подумаешь, деньги, можно нажить ещё. Кстати, не исключается шанс и потратить неправедно скопленное богатство и на доброе дело.

Но увы, на доброе — не получится, москвичей поголовно испортил квартирный вопрос. Чего хотели посетители варьете? Денег и дорогих одежд. Они получили желаемое и какое-то время им обладали. Для вечности не так важно, сколько длилось это наслаждение – час или десять лет, всё равно когда-то деньги истратятся, платья состарятся да и умирать придётся.

И опять же Воланд в разговоре с Соковым чётко обозначает вину москвичей: «Да неужели ж они думали, что это настоящие бумажки? Я не допускаю мысли, чтобы они это сделали сознательно». А как бессознательно? Они пришли на сеанс магии с разоблачением, смотреть фокусы. Никто не обещал им денег. А то, что они оказались посреди улицы нагишом, став живой иллюстрацией к басне о жадности, так это ничто по сравнению с их «внутренней наготой». Воланд снова безжалостен.

Перейдём к Маргарите. Чего она хочет? Перед Воландом она откровенно называет вещи своими именами: «Верните мне моего любовника!» Не возлюбленного, не единственного, а именно что сексуального партнера. Стареющая женщина живёт мифом об утраченной молодости, она мечтает о плотских утехах, и чтобы всё было «как в романе». Именно такими приключениями и наполняется её жизнь – как в романе с дешёвой обложкой. Прежде, выбрав другого, изменив мужу, она была вынуждена влачить тяготы своего нового спутника: неудачи с романом, преследование, панические атаки, переходящие в психическую болезнь… И вдруг ей становится ужасно весело летать по ночной столице нагишом на метле (тогда как внизу зрительницы варьете боятся показаться на улице в белье).

Для начала, чтобы подтвердить принадлежность стороне зла, Маргарите предстоит совершить небольшую шалость: разгромить квартиру критика Латунского. Ей снова весело, но… Как мы знаем, ближайшим прототипом Латунского был Леопольд Авербах. Когда Булгаков уже работал над романом, Авербах ещё обладал силой и авторитетом… Но когда роман, как и жизнь самого Михаила Афанасьевича, подходили к концу, Авербах был уже казнён (или покончил с собой). А в его квартире всё перевернуто – теми, кто совершал обыск. Вот так «воплотилась» магия Маргариты.

Наконец, чего жаждет сам мастер? Как многие писатели он жаждет «обессмертить» свой роман. Иначе говоря, «контрабандой» пронести в вечность, в Небесное Царство две вполне земных привязанности – рукопись и любовницу. Кто Царь в Небесном Царстве? Бог, Иисус (в координатах романа – Иешуа), Истина. Выходит, Иешуа должен принять автора вместе с рукописью, продиктованной Воландом, искажающей образ Его. И не открывать мастеру подлинную Истину, но «оставить в покое», не мешать пребывать в заблуждении – в альтернативной реальности, устроенной так, как повествует роман.

Мастер заслужил покой, но ценой вечного …самоослепления. «Слушай беззвучие», — говорит ему напоследок Маргарита. Что может быть ужаснее для мастера, призванного творить, до конца гордившегося своим (хотя и не без помощи Воланда созданным) романом?

Восстановим хронологию появления Маргариты. Мастер выигрывает сто тысяч и нанимает свой подвал, чтобы в тишине работать над романом. Мы точно знаем, что он переживает зиму и «ах, это был золотой век!» Наступает весна и появляется Маргарита с первыми жёлтыми цветами, глядя «тревожно и болезненно». Теперь в жизни мастера уже не только работа, он ожидает Маргариту, считает удары сердца и т.д. Когда он «работает», ей приходится его подгонять, сулить славу, называть мастером. Земное счастье как будто пришло, но с романом уже что-то не так. Скоро это выльется в ощущение «чёрного спрута», от которого можно избавиться только отправив в печку роман, и даже Маргарита тогда не сможет помочь.

В вечности рукопись уже не сожжешь. И как добавляет ведьма Маргарита: «прогнать меня ты уже не сумеешь». Покой ли это?

И даже отравление мастера и Маргариты, с такой театральностью обставленное Азазелло, есть лишь плод вымысла: на самом деле мастер умирает в психиатрической больнице. Опять «альтернативная реальность».

Приближалась смерть и самого Булгакова. Как представлял он её себе, какими иллюзиями себя «заговаривал»? Как присутствовала в них его собственная «Маргарита», Елена Сергеевна, мистически суеверно воспринимавшая дар мужа?

В представлении Воланда справедливость – есть жестокость. Рыцарь Фагот всего-то за один каламбур был превращён в «бессмертного» шута. Неужели таков был приговор Иешуа? Однако заметим, что в этом виде Фагот сделался «правой рукой» Воланда, значительной адской силы. Разве Воланд не мог освободить его до срока? Нет, Коровьев нужен был ему для собственных целей, для пакостных шуток, как слуга, член свиты.

Можно ли сказать, что в отношении мастера и Маргариты Воланд проявил бескорыстие? Он ведь даже Маргарите этого не разрешает в отношении Фриды, пока та не признаётся в подлинном мотиве – гордыне. Следовательно, какую-то корысть получает он и от «упокоения» мастера и Маргариты. Qui prodest?

Истина, справедливость будут лишь там, где не останется места Воланду. Решать ли это Иешуа, который, может быть, и христианин по этическим убеждениям, но отнюдь не всесилен, признавая власть Воланда и даже Пилата? Вмешается ли Создатель, настоящий Спаситель, прозреет ли мастер?

Увы, такого измерения в романе не предусмотрено.

Юрий Эльберт