Мой Брендан

Знакомство с Бренданом было для меня естественным продолжением знания о том, что мир – это Божья сказка.

А Брендан, как и все святые средневековой Ирландии, был человеком-символом такой сказки, продолжающейся повсюду: в трамваях, в университетских коридорах, по пути домой.

В те годы (начало 2000-х), в моём громадном городе купить книгу о жизни кельтского подвижника можно было только в одном магазине, где заведовал странный неформал-меломан. Там же продавались и диски с редкой музыкой, и даже «Наследие кельтов» написанное Рисами, тонкими знатоками этой редкой темы.

А книги в тот магазин поставляли такие же неформалы – привозя их в рюкзаках из Москвы. С одним из таких поставщиков я был знаком – этот студент-филолог уже год как ходил в храм, и считался специалистом в вопросах веры…

– Почему ты выбрал Православие? – спросил я его как-то раз.

– Знаешь, – ответил он, – я как-то выступал на встрече городских поэтов, и хотел надавать сидящим в зале побольше пощёчин общественному вкусу, а когда они спросили, кто я по вероисповеданию, я решил, что такой ответ заденет их сильнее всего.

Он не прогадал, а потом, спустя год, устыдился, что ничего не знает о том, кем назвался, и начал возить в неформальный магазин церковные книги, читая их в дороге, благо, любой студент умеет читать крайне быстро.

Как-то раз, зная мою любовь к Средневековью, он принёс мне эту книгу о Брендане.

И я положил её в шкаф, полагая, что для таких важных книг должно созреть сердце.

Созревало оно, наверное, целый год, и первое чтение у меня состоялось на ночной подработке в пекарне, месте похожем на что-то оркско-мордорское. Хозяин той пекарни был человек «лютый да придирчивый», персонал его дружно ненавидел и считал своим долгом отыграться на советский манер – украсть всё, что плохо лежит. Мне подобные забавы были чужды, хотя пафос тайной борьбы против общего угнетателя я разделял.

Когда работа была сделана, а время до утра ещё было – я садился читать «Плавание святого Брендана», и уходил в тот мир, который и был настоящим и более реальным, чем мордорский пейзаж этой инфернальной пекарни.

Таково свойство сказки – быть подлинностью там, где скучные взрослые предлагают тебе только им известную скучную жизнь.

В университете, куда я ходил после ночной работы, меня больше всех презирала преподавательница по английскому языку, женщина в стиле «я сделала себя сама», с существенной оговоркой – «я себя слепила из того, что было».

Есть об этом такой анекдот, когда полицейский спрашивает девочку, играющую в песочнице:

– Что ты лепишь?

– Полицейского.

– А как ты его лепишь?

– Немножко глины, немножко песочка, немножко говна…

Полицейский рассердился, пришел к родителям девочки и отругал их. Те обещали принять меры.

На другой день, проходя мимо песочницы, он спросил:

– Девочка, что ты лепишь?

– Пожарника…

– А как?

– Немножко глины, немножко песочка…

– А говна не добавляешь?

Девочка удивлённо: «Так тогда ж полицейский получится!»

Узнаваемая ситуация. Люди слепленные подобным образом имеют одно свойство – считать говном тех, кто выше их.

Вот история, случившаяся довольно давно. В двадцатых годах двадцатого века в Париже живёт никому не известный молодой человек со своей любимой женой. Не смотря на то, что он работает много и упорно, они остаются крайне бедны. У них даже нет денег на обед и молодой человек, чтобы не расстраивать девушку, часто говорит ей, что его пригласили покушать друзья. Потом он несколько часов ходит по городу, и, возвратившись, сочиняет, как хорошо отобедал.

Он пишет рассказы, которые отсылает во все издательства, но их принимают с неохотой и советуют ему заняться чем-то другим, ведь писать он, по мнению, редакторов, не умеет…

А он, и вправду, пробует себя в разных сферах, и везде успевает неплохо, но ни одно его дело не приносит ему ровно никакого дохода.

Его жена думает, что весь мир сговорился против них и удача навсегда отвернулась от молодой пары. Она не видит никаких возможностей жить не только счастливо, но и сносно. Собственно, за этим они и переехали в Париж, что здесь бедняки вроде них могут хотя бы выжить, а на большее стоит ли претендовать?..

Немногочисленные друзья уверены, что, если в жизни молодой четы и будут какие-то изменения, то, только к худшему. Сама жизнь, кажется готова подтвердить эти их мрачные предсказания.

Кто же был этот молодой журналист, которому отчаянно не везло? Им был всемирно известный писатель Хемингуэй, лауреат Нобелевской премии и любимец нескольких поколений читателей. Но, с одной оговоркой, – всё это было ещё до того, как труд и талант проложили ему дорогу к всемирной славе…

Мало кто обладает мудростью видеть за видимым, а не просто смотреть на то, кто в каком костюме ходит сейчас перед ними. Так ведь можно проглядеть и Гарун аль Рашида среди бедноты, и Алана Тьюринга среди презираемых одноклассниками учеников, и Шекспира – охранника на стоянке лошадей, каковым делом великий драматург занимался в первые годы своей работы в театре…

Как же научиться видеть? Нужно идти от видимого в то, что открывается мудрости. Нужно поверить, ощутить, что мордорская пекарня не может быть высшей правдой о мироздании, о Земле, где ходили Данте, Сервантес, мать Тереза и Брендан, повествование о котором для жизни нужнее, чем выпекаемые ночью булки, потому что настоящий человек не живёт хлёбом, и радуется не тому, что мелко отомстил маленькому тирану-начальнику, украв у него полведра теста.

Мы пришли в мир для высоты и, если помним об этом, то и в ночную смену среди общей печали будем принцами и принцессами, наследниками трона Императора Страны За морем!

Пусть красота будет явной, пусть свет заполнит пространство, но тот, кто не любит, равнодушно пройдёт мимо этого счастья и ни в чём не признает его.

Будь то творчество или сияние доброго сердца – всюду нужен не знаток, не ценитель, а любящий.

Дочка подруги пришла из школы и говорит:
– Мама, знаешь, мы с Полиной друг другу помогаем»
– ???
– Я ей помогаю стать художником, а она мне эльфом! Я так мечтаю стать эльфом, ты думаешь, к концу жизни я смогу стать эльфом?

Я знал девушку, жизнь которой протекала подобно многим. Она была замужем, и муж её обижал. Она имела детей и растила их. Каждодневные мелкие заботы, бытовые нужды, готовка, глажка, стирка, казалось, заставляли забыть, что она была филологом и прежде, до замужества, много читала.

Теперь у неё поубавилось и подруг, и совсем не было друзей, кроме одного поэта, который приходил к ней довольно редко — ведь её муж, человек недалёкий, не терпел напоминания о том, что в него не вмещалось. А таковым оказывалось всё важное и высокое, что только бывает на свете.

Но поэт всё-таки приходил, пусть и раз в несколько лет. И ему тогда открывалась совсем иная жизнь, которая ускользала не только от её мужа, но и от её самой. То, что она называла суетой и заботами, ему виделось, как нехитрый и тайный труд сердца по умножению света.

Пусть не везде, пусть лишь только тут, но и труд этот не мог быть напрасен, если кто-нибудь, пусть лишь только один он, различал в этом такую сокровенную красоту. Этой красоты не умел видеть муж и её бы не разглядели соседи, но она была. Она тайно и нежно лучилась из всех её трудов, и каждое дело девушки оказывалось не равным само себе. Всё было больше, важнее, и поэт готов был написать стихи о любом её действии. Девушка удивлялась этому как чудачеству, но в тайне тоже верила, что в её жизни всегда присутствует нечто большее, чем видно на первый взгляд.

Это большее, этот невидимый свет мира – если узнать его, то какими мелкими кажутся все тиранчики и уродцы, претендующие на то, чтобы владеть нами безраздельно!

Когда этот свет касается сердца, ты ощущаешь себя человеком, издали смотрящим на аквариум с акулами, муренами и пираньями. Все эти рыбы разорвали бы тебя в момент, но ты – за стеклом, вас разделяет неодолимая для зла преграда, и ты чувствуешь, что пришел в этот мир для великого назначения, которое не в силах не то что отнять люди зла, но даже просто к нему прикоснуться.

«Идите прочь, непосвященные, тут свято место любви» – такая надпись украшает труд скульптора из Италии времён Возрождения.

И как бы непосвященные ни орали, как бы ни силились акулы выплыть за пределы аквариума, – но у них нет для этого никаких возможностей, а у тебя, ощущающего внутреннюю подлинность мира, нет никаких препятствий…

Ибо ты – вулкан, таящий в себе великую лаву.

Ты – точка Большого Взрыва, из которого вот-вот развернётся неслыханная Вселенная!

И если бы в ту пору, когда Вселенная была ещё в этой точке, какой-то умник-недоумок стал бы презрительно говорить Богу: «Что за невзрачная у Тебя вышла работа? Можно было ожидать и получше», то ответом ему оказалась бы то невероятное чудо бытия, которое совершится вскоре!

Так и люди, глядя на какого-то дурачка, читающего на ночной смене в пекарне какую-то странную книгу о древнем кельтском монахе, не имеют представления о том, кого и что видят.

И так с каждым, желающим высоты, – все проходят мимо, не удостаивая даже взглядом, но приходит время, и красота становится явной, потому что Божье дело всегда: выставлять идиотами не желающих видеть сущность, а равно и удивлять весь мир теми, кто казался людям самым гадким утёнком…

Артём Перлик