Не смей смеяться!

Некая бабушка на литургии ругала свою маленькую внучку: «Не смей смеяться! В церкви не смеются!».

Но, собственно, почему бы внучке и не сметь? Церковь отчего-то воспринимается людьми как пространство колоссальной серьёзности, между тем как это место настоящести, а настоящесть не уныла, не официальна и не тяжеловесна, но лёгкая, детская и блестящая красотой, как вот эта девочка на Литургии.

Но и глядя на красоту никогда не один взрослый не спросит другого: «Приводя людей в церковь приводим ли мы их в пространство радости, или вместо этого зовём в собственные официальность с тяжестью и серьёзностью, где и все звёзды небесные и все песни земные не заполнят пустоту души нашей?»

Шмеман: «Иногда хочется куда-нибудь убежать от этого православия ряс и камилавок, бессмысленных церемоний, елейности и лукавства. Быть самим собой, а не играть вечно какую-то роль, искусственную, архаическую и скучную».

Эти слова много выражают неприятие всего наигранного и неподлинного, чего так много в отношениях людей в церкви. Только Дух Святой в человеке, строках или поступке говорит о том, что перед нами – та подлинность церкви, как она открывается перед лицом Божиим…

Не нужно обманываться – всё, что чуткие люди, классики и святые ощущают в церкви как неживое – и есть неживое.

И когда Марк Твен, Диккенс и Толкиен смеются над проповедью в храме – они смеются не над проповедничеством Николая Сербского или Антония Сурожского…

Это так просто, и вместе с тем так никому почти не понятно.

Откуда же это непонимание? Почему, стоит лишь написать, что все в храме собрались молиться за здравие, а выглядят так, словно молятся за упокой – и тебя закидают комментариями, что вот мол у нас тут и там весёлые лица…

Приведу в разъяснение такую свою притчу.

Поэт проходил мимо кладбища и написал заметку: «На этом кладбище всюду мёртвые».

Легко представить, как возмутятся мертвецы в комментариях к заметке поэта, как они будут всему миру доказывать, что у них на кладбище любой – живчик, а все вместе – живее всех живых!

То, что ослиное стадо кричит «где тут ослы?», ещё не говорит, что на лугу собрались единороги…

И как удручает это постоянное, всеобщее неофитство, когда люди не желают расти и тянуться вверх.

И люди, когда говоришь им прямо, прячутся за штампы и убегают в слова вроде:

«Но Церковь – лечебница, и немудрено встретить там больных, ведь все мы больны грехом».

Да, одно из назначений церкви – лечить! Но как же надоедают больные, которые не лечатся, уверены в своём здоровье и в придачу лупят табуретками совершающих обход редких врачей…

Клайв Льюис пишет об этом: «Яйцу, вероятно, трудно превратиться в птицу; однако ему несравненно труднее научиться летать, оставаясь яйцом. Мы с вами подобны яйцу. Но мы не можем бесконечно оставаться обыкновенным, порядочным яйцом. Либо мы вылупимся из него, либо оно испортится».

Люди не задуманы для того, чтобы вечно не думать, не расти, не брать на себя ответственность за свободу. Без свободы нет настоящести, и каждый должен вырасти в неповторимость, но как это сделать, когда люди год за годом даже ходя в храмы находят себе кусты чего угодно, чтобы спрятать там свою банальность?

Ведь ничто не поможет росту в истине без деятельного служения ей, без той радости, в которую человек должен превратить всё вокруг.

Иначе это будет, как в стихе Толкиена:

Переменяя разве что названье –

Верша по кругу вечное топтанье…

И это будет вечное «а можно ли постный майонез в пятницу?». Как в миниатюре Майи Кучерской:

О, как я мечтаю, — сказал о.Афанасий другу, когда они уже посидели немного за столом и хорошо закусили, — чтобы хоть одна монахиня нашего монастыря кого-нибудь убила.

— Что ты, что ты говоришь, батюшка, — замахал на него руками отец Илья.

— Не могу больше слушать, как подходит одна за другой, и все точно сговорились: «Батюшка, я в среду съела сардинку».

Блаженный Августин писал, что «душа становится похожей на то, что она любит».

Потому так важно быть человеком церкви как Царства Троицы, а не как субкультуры, в которой, как в любой субкультуре, человек забывает о целостности. А.Шмеман писал, что в таком случае и церковь становится идолом. А я в таких случаях говорю, что она оказывается кустом, где прихожане прячут свою банальность.

Люди вообще, и верующие тоже, считают, что смогут выразить истину некой внешней борьбой с тем или иным своим страхом и неуверенность. Запретить сказки, фильмы, другие страны – вот тогда мы уж точно будем счастливы! Но этого не происходит. Просто потому, что, как писал святой Иустин Сербский: «Нельзя построить новое общество из старого типа людей». А для преображения нужно нечто принципиально иное, что не скрыто и не утаено, но на него никто не обращает внимания, а именно – обретение созвучия со Христом, следуя за Ним путём настоящести и деятельной доброты.

Урсула Ле Гуин пишет об этом так:

«Здесь часто говорят: «Все дороги ведут в Мишнори». И правда: даже если повернуться к Мишнори спиной, пойти от него прочь, то идти-то все равно будешь по дороге, ведущей в Мишнори. Выступать против вульгарности, например, неизбежно означает то, что и сам становишься вульгарным. Нужно непременно идти совсем в другом направлении, непременно иметь совсем иную цель, только тогда и выйдешь на другую дорогу».

Вечное новоначалие – это всего лишь лень и безответственность, а не то евангельское детство мудрецов и праведников, какими нас желал видеть Бог.

И быть «не от мира сего», быть безумными для мира, вовсе не значит быть примитивными вареными макаронами, которые не имеют отваги вне фанатизма и иных стимулов кроме самоуниженности, ненависти и страха.

Как писал о таких вещах Юрий Лифшиц:

поэзия должна быть глуповата,

но быть отпетой дурой — не должна.

Неофитство приходилось переживать всякому человеку, и всякому, если только он хочет мудрости, придётся с трудом искать того истинного, апостольского православия, каким оно открывается в наследии святых отцов, мировой красоте, литургии, Евангелии и отношении к другим подвижников или Старцев, встрече с Богом. Но пока мы найдём эту подлинность веры и Церковь как Царство Троицы – мы всегда получаем раны и получаем, как говорил Антоний Сурожский «Травматический опыт церкви».

Даже великий Гоголь когда-то попадал впросак, поначалу думая, что все священники равно мудры, а потому и оптинские старцы и любой неопытнейший из клириков могут дать ему равно хороший совет.

Так, впервые встретив невежественного, консервативного, непримиримого и строгого Матфея Константиновского (с которым до этого два года состоял в переписке).

Гоголь подошел к нему поздороваться со служителем храма.

Матфей спросил:

– Вы какого исповедания будете?

– Православный.

– А по моему вы лютеранин.

– Нет, я православный! Я Гоголь.

– А по моему сударь, – вы свинья, раз не подходите к священнику под благословение.

Дмитрий Менделеев (ведущий программы «Библейский сюжет») по этому поводу замечает, что «Неофиты ценили в нём (о.Матфее) прямоту доходившую порой до грубости». И, конечно же неопытный в вопросах веры Гоголь, как и всякий новоначальный, радуясь, когда его называют грешником и оскорбляют служители храма, видя в этом что-то чуть ли ни пророческое, выбрал Матфея своим духовником.

Гоголя часто, как и многих великих людей, мучили комплексы и фобии, особенно его мучил страх смерти, – он просил утешения у о.Матфея, но тот только призывал его к более строгой аскетической жизни, требовал чтобы Гоголь бросил литературу и чтоб перестал перечитывать Пушкина, у которого много грехов.

Известно, что именно это общение с неспособным дать совет священником и привело к смерти Гоголя. Ещё Василий Великий и Симеон Новый Богослов говорили, что давать духовный совет может только тот, кто имеет в себе Духа Святого, а это всегда редкие из людей и редкие из священников.

Но, чтоб понять это, чтоб прийти к пониманию, нужно испытать много боли, подобно Гоголю, который принял Православие как свет и встречу со Христом, и которого Господь так любил, жалел и вдохновлял всей Своей красотой (а Гоголь видел веру как красоту), что даже такие дикие люди как о.Матфей не смогли угасить в нём радость о встрече с Небом, хотя они из века в век делают всё возможное, чтоб гасить её…

Артём Перлик