О БАНАЛЬНОМ И НЕБАНАЛЬНОМ ПУТИ

В храмах на постсоветском пространстве никак не возьмут в толк, что смирение – это расцвет жизни в Духе Святом, а не умение унижать других или унижаться.

Одна моя замечательная студентка долго выслушивала от некого неумелого священника, пытавшегося её сломать и смирить, что-то вроде «Мы все – лужи». И наконец, не выдержав, ответила: «Это вы – лужа! А я – образ Божий».

Потому и едут люди на край света – в Грецию, в США и Англию, чтоб увидеть христианство во всей его красоте, и увидеть тех высоких старцев наставников, рядом с которыми люди ощущают расцвет жизни и сердца, а вовсе не убожество и забитость. И это понятно – ещё Марк Твен говорил, что низкие люди всех других стараются выставить презренными, а высокий человек и другим помогает расти и увидеть свою необыкновенную драгоценность в лучах славы Господней.

Моя студентка Людмила побывав у Старца Дионисия Каламбокаса сказала, что рядом с ним восстанавливается высокое достоинство человека…

Это воскрешение жизни рядом со старцами и поэтами невозможно не заметить, его невозможно обойти стороной, и, если в нашем сердце есть высота – невозможно не восхититься им.

Например, в Греции (впрочем, как и в Европе и в США) нет перед причастием никаких правил, ни исповеди. Мы как-то пришли на Литургию в греческом Артемисе, сказали местному священнику что придём и в ответ с его стороны была только радость, а не хмурое: «А вычитали ли вы перед таинством четыре молитвослова?»

Одна моя студентка говорит: когда я сама, то никогда не решаюсь ехать на такси, а когда я со старцем Дионисием и с поэтом (то есть со мной), то я свободна, я знаю, что я нужна и во мне живёт такое восхищение жизнью, что, когда я возвращаюсь после встречи со старцем или поэтом домой, то так сияю, что мама спрашивает «Ты что, со свидания вернулась?..»

Древнее правило благочестия состоит в том, что к человеку нужно относиться с благоговением для того, чтобы он жил полной жизнью – без чего не бывает и Христианства, а есть только религия, или приверженность людей привычному им богослужебному кругу, обрядам, службе, ритму праздников и постов. И всё это совершенно не меняет человека, потому что никак не работает вне соединённости с деятельной добротой. Но на постсоветском пространстве о доброте говорить не принято. Ещё Феофан Затворник замечал, что стоит ему сказать кому-то о необходимости радовать других и служить другим, как его обвиняли в угодничестве Западу, будто в устремленности европейцев к делам милосердия есть что-то плохое. А уж если кто-нибудь радуется, то ему вообще не сдобровать в постсоветских храмах: «Чего это он радуется?» – будут хмуриться все вокруг. – «Не иначе, как он тайный католик…».

Звучит как шутка достойная пера Зощенко, но я на самом деле знаю много случаев, когда редким радостным людям пеняли: «Отчего ты всегда улыбаешься? Христианину улыбаться нельзя, нужно всюду плакать о грехах – разве ты не знаешь?».

Знаю и об одной православной женщине, которая пугается лекций проводимых моей студенткой и говорит: «Как она может радоваться? Ведь радоваться нельзя! Нужно постоянно плакать о грехах!..»

…Если бы я не знал, что эта история реальна, то решил бы, что её выдумал Честертон или Диккенс…

Вот и ходят от храма к храму десятки тысяч унылых и хмурых людей, которые боятся читать сказки и смотреть фильмы, боятся культуры и поэзии, боятся Микеланджело и Леонардо да Винчи, и вообще всего, что находится вне заградительного церковного забора.

Один мой друг, иеромонах и ученик известного греческого старца, так говорит об этом:

«Общаясь с большинством православных, выясняешь что им вообще ничего нельзя делать вне храма. Кино, музыка, литература… Все это либо церковное, либо – зло. Ограничили Духа Святого храмовой оградой, а потом спрашивают, отчего радости нет?».

Но откуда же взяться радости, если человек сознательно убивает в себе всё живое, думая, что таков путь веры. Нет, мои дорогие, – Христианство пришло в этот мир как великий расцвет сил и жизни, как основание всей возможной и существующей красоты, как неслыханное веселье сердца человека, умножающего всюду красоту и добро. И потому там, где проходит настоящий христианин, люди много месяцев будут говорить о нём: одни – с яростью, а другие – с надеждой, в зависимости от того, устремлён ли увидевший это чудо к смерти или к жизни…

Артём Перлик

18.10.2019