О-травл-енный юбилей

Прошедший год был, в общем, счастливым. Не началось новых войн, не случилось финансового дефолта, не прошла по стране смертная эпидемия.

Мне стали по сердцу те годы,
Мне те эпохи дороги,
Те годы жизни, о которых,
Ища великого, историк
Небрежно пишет две строки.

Год отметился двумя событиями, для большинства населения заметными не более, чем другие новостные поводы, не такими «жаренными» как история об отравлении Скрипалей. К этим событиям отнеслись равнодушно, не замечая в них грозных симптомов общественного неблагополучия.

Первое событие – разрыв литургического общения Русской Православной Церкви Московского патриархата с Патриархатом Вселенским. Новость прошла исключительно по политической линии: виноваты американское влияние да упертые украинцы, каковых (украинцев) кое-для-кого и вовсе не существует как нации.

Второе – травля Солженицына, устроенная к столетнему юбилею писателя.

До поры солженицыноведение было самым обыкновенным литературоведческим направлением, таким же как «-ведение» творчества Платонова, Шолохова, Астафьева. Вышла биография Исаича в ЖЗЛ, написанная Людмилой Сараскиной, печатал свои очерки и комментировал 30-томное издание Андрей Немзер, выпустил отличную монографию о поэтике, о художественном методе Солженицына сибиряк Александр Урманов. Трогательную кино-дилогию в последние годы жизни писателя снял Сергей Мирошниченко. Выходило собрание сочинений, минимум раз в год проводились конференции, шли разговоры об открытии музея, пока же временная экспозиция с личными вещами и рукописями располагалась в коридорах Дома русского зарубежья, носящего имя писателя.

Что-то сломалось в этом механизме именно к 100-летию Солженицына. Долгое время было известно только об одной конференции, приуроченной к юбилею – в штате Вермонт, США. Наконец в самый день рождения, 11 декабря наспех была проведена полузакрытая конференция в РГБ, в Пашковом доме, который, как и журфак МГУ, выходит окнами на Кремль («чтоб не забывал, кому кланяться»). Новостные агентства отчитались, но кто участвовал в ней? Несколько дней спустя, автор этих строк оказался в Москве и штурмовал РГБ: ни флаера, ни афишки на память – никаких следов мероприятия не осталось.

Был открыт скромный памятник на Таганке (где же ещё?). На филфаке МГУ, на декабрьской конференции, секцию, изначально анонсированную как солженицынскую, объединили с горьковской. «Солженицын и Горький» – что между ними общего? Если не знать, что оба автора входят в сферу научных интересов Михаила Голубкова, заведующего кафедрой, проводившей конференцию, так не угадаешь. Но и там комплиментарно отзывались о Солженицыне разве что китайцы.

В самом доме Русского Зарубежья во второй декаде декабря не было ни одного мероприятия в память того, кто дал имя заведению: поминали мать Марию и отца Сергия Булгакова, но разве о них в эти дни речь? В книжной лавке на первом этаже ДРЗ предлагались каталоги прошлогодних выставок да сборник трудов конференции марта 2017 года. В нашем же провинциальном областном центре, в крупной библиотеке, носящей имя Пушкина, подготовили выставку книг о Солженицыне к юбилею; вот только едва не больше половины стеллажа занимали пасквили, «разоблачающие» писателя, вроде сочинений советского стукача Владимира Бушина.

Но какой шквал грязи в адрес Солженицына обрушился с экранов телевизионных и компьютерных. В основном это была критика в стиле 1970-х: «не читал, и читать не буду, потому что он агент ЦРУ». Напомним что «агентом ЦРУ» величали и Бориса Пастернака за издание «Доктора Живаго» за пределами СССР. Масса «интеллектуалов» вроде Вассермана бросилась разоблачать цифры, приведенные в «Архипелаге ГУЛАГ». Конечно, они не точны, да и сам автор не спорил с этим, определив жанр повестования как «опыт художественного исследования».

А что можно было создать, имея на руках лишь ворох зэковских писем да прочие крупицы, перебегая с дачи на дачу, не имея доступа в архивы и библиотеки? Сейчас легко критиковать «Архипелаг», называя его «злонамеренным фейком», легко и приятно, особенно если в качестве вывода предположить, что никакого ГУЛАГа не было и вовсе, Сталин лишь уничтожал врагов русского народа, благодаря чему Святая Русь выиграла Великую Отечественную войну.

Единственным, кто встал на защиту «Архипелага» и высказался, пожалуй, теплее других о юбиляре, был Дмитрий Быков, когда читал лекцию «Солженицын: сто лет вместе». Но и тот не преминул «отвесить» Александру Исаевичу, назвав, всё, что было до «Архипелага», «Круга» и «Корпуса» — безвкусицей, «Красное колесо» — нечитаемым, а «Двести лет вместе» — человеконенавистнической книгой.

Что же случилось? Какое поветрие разлилось в воздухе, так что каждая медийная персона, держащая нос по ветру, безошибочно сориентировалась и подвыла в такт?

Ему мстили те, кто считает себя патриотами, но не желает знать правды, за то, что из него нельзя сделать «сталиниста» (даже из Бродского, благодаря книге Бондаренко, сделали «государственника», из Исаича – никак). Ему мстили либералы за то, что он нисколько не либерал, напротив – почвенник, подчас придерживающийся самых сентиментальных взглядов русской эмиграции.

Как можно мстить человеку умершему, которому ещё совсем недавно пели дифирамбы? Его вдове? Его читателям?

Проще говоря, вымещали зло.

Если сравнить общество с семьёй, то вымещение зла на старом семейном портрете – признак серьёзного неблагополучия. Признак близкого развода, когда каждый ищет в чем обвинить другую сторону, себя искренне считая сторонником семейных ценностей. А под руку попадается именно портрет, ветхий, в пыли, висящий и правда не на месте, но почему-то ранее привычный и даже родной. «Ага, это твой дедушка здесь в рясе и с крестом! Обманывал народ, окуривал дурманом религии!» «Ага, твоя прабабушка деревенщина-колхозница. Такое же лицо, как я сразу не разглядел во всей вашей женской линии черты истерички!»

Так Солженицын, которого многие из нас неохотно читали и не слишком любили, оказался, как ни странно, тем самым общим знаменателем, который готовы были признавать и те, кто предпочитает смотреть в будущее России, и те, кто мечтает о возвращении в прошлое и консервации в нём.

Печально и то, что линия общественного раскола, проходит и через общество церковное. Недаром критикой Солженицына захлебываются и Русская народная линия, и миссионерский отдел одной из областных епархий, выставивший целую пулеметную очередь из анти-солженицынских публикаций, искренне воображая при этом, что творит дело Христово.

«Нечитаемое» десятитомное «Красное колесо» – как раз детальное описание такой же точно трещины, что разверзалась и поглощала российское общество сто лет назад. А все ликовали воспринимая это как свободу. Свободу ненависти, свободу террора, направленного против «дворянчиков», жандармов и трамвайных вагоновожатых.

Недаром в ушедшем году всех объединил и другой столетний юбилей – Ленинского Комсомола. Всем известно и о раскулачивании, и о разорении церквей как комсомольских подвигах, и о карьеризме, и о многом другом – и, тем не менее, бережность, и трепет: комсомол – наша история, не сметь касаться его иначе как прикладываться губами к алому знамени.

Ненависть к тому, кто призывал жить не по лжи, и сентиментальный плач по тому, что было гнездом лжи. Невозможно считать это результатом действий какой-либо политической силы, к сожалению – это симптом болезни всего общества. Заболевая, мы хватаемся за медицинские справочники, боясь, что врачи что-то скроют от нас, жаждя собрать всю информацию о надвигающейся хвори.

Успеть бы перечитать «Красное колесо» до того момента, когда опять остановятся поезда, и оно одно снова покатится по стране.

Юрий Эльберт