Петр и Иуда

Петр, первоверховный апостол и Иуда, утративший апостольское достоинство… Как можно говорить о них рядом? Как можно даже ставить их имена рядом?

Но ведь в течении почти всего земного служения Спасителя они были рядом с Ним — за исключением последних дней, или даже часов — они, как и все другие апостолы: Фома, Андрей, Иаков, Иоанн… А в Великую Пятницу в каноне Симеона Логофета на Плач Пресвятой Богородицы звучит Ее горестный возглас: «Петр скрыся, и вси отбегоша вернии, оставльше Христа, Дева, рыдающи, глаголаше». Где ты, Петр, обещавщий не отречься?

«Негодное слово никогда / не выйдет из уст моих; / с Тобой умру, Владыка, как благомыслящий, / хотя бы все отреклись», – воскликнул Петр; – / «не плоть и кровь, но Отец Твой мне открыл Тебя, / Которого все творение благословляет, / прославляя вовеки!» (Служба Великой Пятницы, перевод о. Амвросия (Тимрота)). Где и ты, смелый Фома, желавший умереть с Иисусом? Вся Страстная Седмица охвачена каким-то страшным водоворотом предательств — Иисуса буквально предают все, кто может:

Когда увидел Петр тогда совершавшееся, / будучи охвачен страхом, / рабыни ничтожным вопросом был уличен; / и вот, отрекся он от Тебя, Господа, / как Ты не только Сам возвестил, / но как и знал от начала, Всеведущий (Малое повечерие под Великую Пятницу, перевод о. Амвросия (Тимрота)).

На иконе письма современного иконописца Петр, маленький и жалкий, сидит у маленького и жалкого костерка и ежится от холода, обхватывая обнаженные — знак позора! — колени. Он сидит на скамеечке, в синей пустоте поля иконы — словно он один-одинешенек остался в мире, и мир сам уже не более этой скамеечки, что была подножием ног Вседержителя, а сейчас Творец мира ушел к твари, был ею предан и над Ним надругаются. Лишь Петр, последний друг, последний доверенный, сел на эту скамеечку, что вовсе и не для него, и трясется от ужаса в необитаемой предающей своего Творца вселенной. Он — словно Адам, оставшийся в мире, где им предан Бог. И вот — взгляд его, неверящий и страшащийся одновременно, встречается с петелем-фениксом — знаком его предательства, невероятным образом уничтоженным Воскресением… Из правого верхнего угла, откуда обычно сияет десница благословляющего Бога, является петель-феникс — Воскресение еще тайна, крик петеля — это не благословение, но… нет, не проклятие, а укоризненный взгляд Друга, Которого мучители вели через двор, и Петр ловит это взгляд — но это не просто крик петуха, который будет разрывать его душу каждую ночь потом и сделает его глаза красными от слез. Это радостопечалие Креста, который сделает возможным покаяние Петра, возможность ему сказать Христу Воскресшему — «Да, Господи! Ты знаешь, что я люблю тебя!»

…А что же Иуда?

Его тайна страшна и покрыта молчанием. Никто не знает, отчего он так поступил. Принято думать, что из-за денег — но велика ли была цена в тридцать сребренников? Не безумный ли принимает такую цену за Друга? Говорят, что он возненавидел Христа за «неправильный курс Мессии» — но не безумно ли предавать на смерть, не проще ли отойти — как отошли многие другие?

В том-то и дело, что Иуда был долгое время одним из приближенных и преданных учеников: он не бросил Иисуса, когда бросили другие, он всегда следовал за Ним, как один из приближенных, один из неразлучных с Иисусом Двенадцати, деливших все невзгоды и опасности странствий и подозрения фарисеев и саддукеев. Более того, Иисус сам избрал Иуду Искариота — а Иисус разбирался в людях и отнюдь не был прекраснодушным простачком, которого мог обмануть хитрый и ушлый «шпион от саддукеев». Иисус, как пишет Евангелист, «не вверял Себя им, потому что знал всех, и не имел нужды, чтобы кто засвидетельствовал о человеке, ибо Сам знал, что в человеке» (Ин.2:24-25). Так откуда же рядом с Ним вместо верного друга оказался страшный предатель? На этот вопрос не знает ответа византийский гимнограф, задавая риторические вопросы:

Кий тя образ, Иудо, предателя Спасу содела? / Еда от лика тя апостольска разлучи? / Еда дарования исцелений лиши? / Еда со онеми вечеряв, тебе от трапезы отрину? / Еда иных ноги умыв, твои же презре? / О коликих благ непамятлив был еси! / И твой убо неблагодарный обличается нрав. / Того же безмерное проповедуется долготерпение, / и велия милость.

Каким образом, Иуда, / ты предателем Спасителя сделался? / Разве Он Тебя от сонма Апостолов отлучил? / Разве дара исцелений лишил? / Разве совершив с теми вечерю, / тебя от трапезы отстранил? / Разве омыв ноги другим, твои обошел? / О, сколько ты благодеяний забыл, / и теперь твой неблагодарный обличается нрав, / Его же несравненное долготерпение возвещается / и великая милость. (Служба Великой Пятницы, пер. о.Амвросия (Тимрота)).

Мы порой забываем, что Иуда был позван как и Двенадцать, в строгой тайне, на Тайную Вечерю, что ему омыл ноги Спаситель, что в виде особого внимания и близкой дружбы протянул кусок хлеба лично… На новгородской иконе Тайной Вечери Иуда облачен в ризы таких же цветов, как и Христос. Он был очень близким апостолом к Иисусу, этот несчастный Иуда. Что же с ним стало?

Пожалуй, емко и ясно об этом сказал апостол Иоанн в своем Евангелии:

«Вошел в него сатана» (Ин. 13:27).

Это отвергает всякие мотивы — человек стал безумным, он стал не принадлежащим себе, он — игралище богопротивной силы и искать логику в его поступках невозможно.

Иуда сошел с ума. Именно такое состояние, которое мы называем «острым психозом», «кристаллизацией бреда», «дебютом шизофрении» и еще Бог знает каким количеством терминов в древности называли коротко — «одержимость». Так страшны были поступки не принадлежащего себе человека, человека, в котором вдруг разрушилась человеческая воля, мысль, желание, понимание, человека, который представляет собой страшный хаос, несущий разрушение, которое уже свило в нем свое змеиное гнездо…

На греческих иконах Тайной Вечери часто рука Иуды, тянущаяся через весь стол к Чаше, похожа на змия. Есть русские иконы, на которых образ Иуды словно двоится: вот он, в ризах апостольского достоинства сидит совсем рядом с Иисусом – их разделяет только Иоанн! – а цветовые пятна рисуют ноги в красных срамных штанах и ягодицы уползающего в дверь (голова уже не видна, на ее месте глава сидящего рядом скорбно задумавшегося Петра) человека в синей задранной рубахе… Цвета обратно повторяют цветовые пятна риз апостолов – особенно бросающиеся в глаза апостолов слева внизу – верх красный, хитон синий. Ризы Иуды не как у апостолов, они повторяют, дерзко и срамно пародируя, цвет риз Христа.

Иуда, бывший апостол и друг, а ныне предатель – самодельный безумный «христос». Не это ли поступок Адама в его историческом исполнении? Не это ли искушения каждого подвижника? Почему Он Единородный, а не я? – приходил помысл о. Софронию в его борении. Но не это ли тайное искушение христианина – поставить себя на место Христа, не понимая, что ничего, кроме жалкой пародии, не получится?..

Иисус все Свое служение действовал как воин священной войны, вызывая на битву вовсе не тех, кого от Него, как от Мессии ждали, что Он их истребит — не язычников, римлян и всех, вредящих Израилю — Он ясно давал понять, что Его противник не люди, а диавол, с которым Он и вступил в последнюю схватку. И вот Иуда, потерявший человеческую волю, человеческое представление о реальности, сходит с ума.

О, его действия четкие и ясные, как у многих безумцев. Он ясно знает, куда идти, что делать и как предавать. Ему стало ясно, все ясно, как день. Это состояние ясности, внезапной ясности после долгой тревоги, случается при психическом расстройстве.

Мы можем только догадываться, что ему стало ясно — странное приветствие, странное предательство поцелуем. В его искривленном мире все было криво — он считал, что Иисус с ним заодно, что Он одобряет его поступок, когда Иисус пытался достучаться до него («Друг, для чего ты пришел? Целованием ли предаешь Сына человеческого?). Если бы Иуда осознал свое безумие и потянулся к Иисусу, как к своему избавителю, подобно гадаринскому бесноватому, то Иисус имел силу исцелить его, как исцелил он ухо раненого Малха. Но Иуда не чувствовал нужды в исцелении. В самом деле, не стало ли вдруг понятно безумному Иуде, что он, Иуда — и есть Мессия? Он понял, что место его — на месте Христа, а место Христа — это место страждущего Мессии, ведь Мессий может быть двое! Действительно, такое учение о двух мессиях существовало: один мессия страждущий, другой побеждающий. И Искариот, как он вдруг понял своим, уже не ему принадлежащим мозгом, разгадал эту загадку…

Вошел в него сатана…

После того, как безумие схлынуло, Иуда мечется — пытается отдать деньги, говорит о своем грехе, не находит, естественно, у воспользовавшимися им циников из садукеев ответа… Как это похоже на состояние людей после острого психического эпизода, когда они пришли в себя и осознали, что они сделали — убили лучшего друга, зарезали маму, застрелили малышку-дочь… После это наступает тяжелейшая депрессия и попытки самоубийства.

И Иуда шед удавися.

Он висел на дереве, и был проклят, как висящий на дереве. Кто знает, не для этого ли он повесился — чтобы разделить проклятие с преданным им Иисусом? Он не верил в Воскресение, но он увидел, что предал кровь неповинную. На древе висели оба: Мессия истинный и безумный лжемессия. Что потом стало с ним? Встретил ли он Преданного, когда Тот сошел и разрушил смерть? Был ли там диалог, подобный диалогу, в котором прощен был Петр? Мы не знаем и не вправе вопрошать. Это тайна, о которой не говорят даже апостолы. Они осторожно говорят, что «Иуда пошел в свое место» — такой страх вызывал его безумный, бесноватый, нечеловеческий поступок…

Мы называем имя Иуды, однако, в самый ответственный момент нашей жизни: перед принятием Святых Христовых Таин: «Ни лобзания Ти дам, яко Иуда». Страшные слова — ведь, это значит, что для нас есть риск подвергнуться искушению само-мессианства, захотеть стать мессиями-побеждающими, отведя второму мессии роль Мессии Страждущего. И мы, как побеждающие, уже твердо знаем, как и что сде… Нет! Христе, защити! Да не будет с нами этого безумия Иудина! Проще, гораздо проще полное страха и слабости предательство Петра.

Трищи отвергся Петр, / абие реченное ему разуме, / но принесе к Тебе слезы покаяния: / Боже, очисти мя, и спаси мя (Богослужение Страстной Пятницы).

Через все пространство иконы, писанной в шестнадцатом веке Феофаном Критским, и находящейся в Иверском монастыре Афона, протягивается стена – непреодолимая и неодолимая человеческими силами ограда, с рисунком “аканта” (akanthos) – та самая, созданная человеческом грехом Адама стена рая, за которой наша земля, произрастившая “плода терние”. «…друг Твой и ближний Петр отвержеся Тебе, Господи, / и рыдая сице вопияше: / слез моих не премолчи, / рех бо сохранити веру Щедре, и не сохраних: / и наше покаяние такожде приими, и помилуй нас».

Петр – образ человека-грешника – одетый в ризу с клавием, символ благородства, патрицианского достоинства – стоит за пределами стены, вне “рая сладости”. В чернеющем пустотой дверном проеме – дева (глава ее непокрыта). Ее образ возводит нашу мысль к воспоминании о падении через деву – Еву, а красные ризы напоминают об огненном Херувиме, стерегущем райский сад и к страшному последствию отпадения от Бога – «Ты будешь есть, и не будешь сыт; пустота будет внутри тебя» (Мих.6,14).

Человек в своем богоподобном достоинстве (“образ есмь неизреченные Твоея славы, аще и язвы ношу прегрешений”) с царственной печатью – клавием стоит вне, во тьме внешней, «кромешной», за кромкой осязаемой египетской тьмы (Исх.10,21) греха, заслоняющей свет Божественный – там, где собирают ставшие сухой прежде плодоносную виноградную ветвь-лозу «и во огнь влагают, и сгарает”(Ин 15,1-6).

Он уже касается этого “огня негасимого геенского”, созерцает грехи свои и приходит в себя, как блудный сын, возносит молитву (жест левой руки), готов идти, восстав, ко отцу своему (Лк.17-18). Слуги тьмы – с постыдно обнаженными голенями или дико, по-варварски облеченные в штаны (это символ ритуальной нечистоты – так, в штанах, нельзя было заходить в храмы в Византии), взирают на него, стоя по ту сторону огня.

Но грешник не приходит к ним, а возвращается внутрь ограды – дивное чудо покаяния! Вспоминаются слова кроткого русского монаха двадцатого века преп. Силуана Афонского – “Держи ум свой во аде, и не отчаивайся”.

Покаявшийся человек – снова в Церкви, в ограде рая, упокоевается на нерукотворенной скале, на “столпе и утверждении истины”. Гиматий его уже не грязно-желтого, а чисто-желтого цвета – настало просветление, просвещение ума (“Иисусе, просвещение ума моего!”)

«Отказываешься ты, Симон Петр, / но скоро убедишься в том, что сказано; / и одна лишь подошедшая к тебе служанка / еще раньше устрашит тебя», – сказал Господь; – / «однако, заплакав горько, ты милостивым найдешь Меня, / Которого все творение благословляет, / прославляя вовеки!» (Богослужение Страстной Пятницы, пер. о. Амвросия (Тимрота)).

И петух – или феникс,- знаменующий воскресение, восстановление разрушенного, взирает на обновленного грешника, а теперь уже – вновь друга Божия.

“Да, Господи, Ты знаешь, что я люблю Тебя” (Ин.21:17).

Ольга Шульчева-Джарман