Поэзия или мамонт?

По рассказу Надежды Мандельштам (жены поэта), некий Слуцкий просил у неё для сборника поэзии «качественные стихи Мандельштама».

В чём же «некачественность» остальных стихов Мандельштама по мнению Слуцкого? Она в непонятности, в неблизости приведённых тем тому человеку, который составлял этот сборник.

Ведь теперь люди редко понимают, что поэт существует для того, чтобы Небо приводить на Землю и чтобы, по выражению Григория Богослова, «взять в жизнь небесную всю здешнюю жизнь».

Так ведь и Бродский жаловался Кушнеру, что о стихах ему не с кем говорить, за исключением Лосева, Барышникова и Томаса Венцловы. А ведь у Бродского были сотни знакомых, сотни тех, кто звонил ему пообщаться. И, между тем, из уст поэта исходит эта жалоба, «говорить о поэзии почти не с кем».

Так обстоят дела не только в поэзии, но и во всякой области высоты: попробуйте, например, найти собеседника для обсуждения трудов блаженного Августина, его гносеологии; заговорите с кем-то об одиночестве Кьеркегора, об отваге Сократа, о том отступлении, которое Платон совершит по отношению к учению своего наставника; и вы увидите, что собеседника у вас нет.

Неслучайно ведь инклинги так дорожили своим клубом, где могли обсуждать литературу, говорить о средневековых сагах и балладах, рассуждать на тему новелл эпохи Возрождения. Такое общение было истинным благословением неба, между тем как люди вокруг всегда (наверное, от Адама и Евы) считают, что «наше время» не для такой ерунды, как поэзия, песни, баллады, философия и глубина. «Нам бы – говорят они – хорошей охоты на мамонта, да было бы чем постирать набедренную повязку, да детей накормить свежесобранными плодами, да не было бы неурожая, да мамонты бы не ушли на другую равнину, – вот круг интересов и забот почти всякого жителя планеты Земля.

И почти никто из них не догадывается, что без высоты человека нет вообще.

«Наше время не для высот», – повторяют они вновь и вновь, и особенно это повторение им удаётся в смутные времена. А поскольку времена от Адама и Евы до сегодня всегда таят повод для тревог и переживаний, то, получается, и нет у человека времени на поэзию, философию и молитву, а есть только на охоту за мамонтом да кормление своих детей.

И где им тогда понять, что имела ввиду Ахматова, когда писала:

У своего ребёнка хлеб возьми,
Чтобы отдать его чужому.

А имела она ввиду неполноценность человека, имеющего хлеб, но лишенного высоты.

В книге Филипа Янси «Отголоски иного мира» мы читаем:

«Вскоре после начала Второй мировой войны, 22 октября 1939 года, Клайв Стейплз Льюис произнёс в оксфордской церкви Святой Девы Марии проповедь. Он начал её с вопроса, который тревожил всех студентов Оксфорда: стоит ли в такое время заниматься математикой и классическим греческим языком, средневековой английской литературой и историей? «Не равнозначно ли это игре на лире, когда полыхает Рим? Профессор Льюис деликатно напомнил студентам, что война лишь проявила ситуацию, которая существовала всегда. Никто из нас не знает дня своей смерти: война лишь усиливает возможность, что это может случиться вскоре. И вопрос не в том, стоит ли изучать литературу в военное время, а в том, стоит ли изучать литературу вообще. Мудрый человек, гражданин града Божьего и града мира сего, постоянно помнит и о времени, и о вечности».

Человеку всегда необходимо не только выживать, но жить высотой души. Толкиен после Первой мировой войны вспоминал, как в окопах познакомился с человеком, который разрабатывал собственный язык, чем-то похожий на эсперанто. Сам же Толкиен именно в окопах полюбил и оценил сказку, и читая «Властелин колец» и «Хоббит» мы во многом обязаны этим тому, что сам сказочник-профессор пережил в те трудные годы.

Английские солдаты Первой мировой укрепляли свой дух стихами Альфреда Хаусмена больше, чем Редьярда Киплинга, хотя Киплинг писал о боях, а Хаусмен о внутренней драме души солдата. И это потому, что, любой человек чувствует – всякая война не вечна. Наши души гораздо долговечнее, чем не только войны, но и вся эта Вселенная. И потому душа желает подлинной красоты и высоты.

Некоторым людям кажется, что, если в трудные времена говорить о прекрасном, то это будет как бы неправда. И, всё же, средневековая поэма о битвах Нибелунгов, пережила не только сами битвы, но и память о Нибелунгах. В «Старшей Эдде» звучат отголоски тех битв, о которых уже ничего не знают историки. Это не удивительно, ведь хороший стих долговечнее любой битвы и всякой войны. А красота во всех её проявлениях относится к вечности, и с человеком переходит за грани бытия.

Крики, шум и паника по любому поводу забудутся, как забылись неурожайные годы Древнего Египта при Иосифе Прекрасном.

А останутся стихи, останется музыка, и останутся добрые слова, сказанный друг другу. И в нашей власти, чтобы всего этого света, причастного вечности, было больше.

Артём Перлик