Поэзия как лифт

Артем Перлик поднял актуальные вопросы, но как обычно, в попытке угодить всем, так ничего на них и не ответил. Зато перебрал массу авторитетов – отец Александр Мень, отец Зинон (Теодор), Джон Стейнбек. Он сразу заговорил о вкусе духовном, доступном «причастникам Духа». А поскольку все мы прошли через таинство миропомазания, а кроме того, каждый человек по-своему талантлив, как образ и подобие Божие, то…

И тем не менее, почему так бывает: вроде бы, стихотворение о духовном, а читать его противно? смешно? скучно? Может ли духовное быть облечено в не-эстетичную форму? («Сокровище наше мы носим в глиняных сосудах»). Стоит ли читателю/зрителю винить только себя за отсутствие духовного вкуса?

Если принять богословскую сторону, духовное может быть неприятным для чувств. Таково поведение ветхозаветных пророков и живших после юродивых ради Христа. Некоторые скажут, что оно может быть и невместимым для ума, ибо Павел когда-то не дерзнул обличать говорящих языками, а значит и сегодня можно наслаждаться глоссолалией, воображая как восходишь на третье небо под клокочущие «ангельские» звуки.

И всё-таки по тому же апостолу Павлу прежде душевное, потом духовное. А ещё раньше телесное.

Что делает поэзию поэзией? Каких бы не строили теорий филологи, это в первую очередь ритм, а потом рифма. Что-то, что повторяется, пульсирует, что как игла с нитью возвращается для очередного стежка, соединяя прошлые и будущие строки.

Это чувство ритма можно объяснить физиологически, оно гораздо более примитивно и доступно, чем, например, музыкальный слух.

Добавим сюда и необычную фонетику. Знаменитое «дыр бул щыл» и всякая прочая тарабарщина, произносимая, например, ямбом и в рифму, аллитерации и ассонансы – всё это даёт необычный звук, пусть и невербальный, вызывающий эмоции без конкретного смысла.

Впрочем, эмоции – удел следующего уровня, душевного. Как и слова, сознание человека. Как и область вкуса. О вкусах не спорят: кто-то считает настоящей поэзией верлибры, исполненные под отвязный панк-рок, кому-то ближе меланхолическое бормотание Моргенштерна, кто-то признаёт исключительно Пушкина и Тютчева, а если при этом еще и сам пишет стихи – плюс самого себя.

Третий уровень – духовный. Даже если не брать христианского понимания, отождествляющего «духовный» и «божественный», а просто свести духовность к ценностям, традициям, архетипам, суперэго… Проще говоря, когда тебе не просто хорошо, но ты понимаешь, что поэт говорит об очень важных для тебя и всего мира вещах.

Здесь утыкаешься в то, что духовность у каждого разная. На то человеку и дана свободная воля. Духовность всегда субъективна, более того она и субъектна – полностью зависит от того, кто о ней рассуждает. Церковь Христова – попытка преодолеть это разделение, но и в Церкви личность христианина не растворяется, усваивая общее, преломляет его в своей индивидуальности.

Безвкусица в таком случае проявляет себя прежде всего как диссонанс, ощущение неуместности. Вспомним многочисленные стихи о ВОВ, написанные провинциальными ветеранами. Скучно, банально, немузыкально, но… кто же поспорит с блеском медалей, с авторитетом того, кто с автоматом в руках защищал страну. Так же и с поэзией религиозной: тот, кто обладает авторитетом и саном, заведомо в выигрыше.

Вспомним знаменитый «диалог» Пушкина со святителем Филаретом Московским. Пушкин при этом написал два великих стихотворения, вошедшие в учебники: «Дар напрасный, дар случайный» и «В часы забав иль праздной скуки». Филарет лишь спародировал одну из строф, исправив её катехизически. И тем не менее Филарет чтится в Церкви выше Пушкина, и не только как канонизированный святой, но и как стихотворец…

Механика поэзии в элевации, в том, чтобы поднимать вещи с телесного уровня на душевный (наслаждение едой, природой, сексуальную страсть облекать в метафоры), и с душевного уровня на духовный (наполнять метафоры глубоким смыслом, который в пределе должен определять бытие).

Как обычный лифт иногда застревает, если в него положили негабаритный груз, так и здесь все упирается в опыт, который у каждого человека свой, притом на каждом этаже: телесный опыт, душевный и духовный.

Опыт томления первой любви знаком любому взрослому, и потому с элевацией такого «груза» недоумений почти не возникает. Даже самые неумелые стихи кажутся уместными.

Напротив, вряд ли кто-то из поэтов дерзнет описывать и «поднимать» опыт освобождения мочевого пузыря, хотя чувство легкости и радости после долгого ожидания также знакомо всем.

Наконец, не забудем, что лифт способен возить грузы и вниз. Сатира на религию (Пьер Жан Беранже, Демьян Бедный) опускает объекты с духовного уровня на душевный, порнография (от лицейской матерщины Пушкина, Баркова до Моргенштерна или группы «Ленинград») – с душевного на телесный. Такой спуск нередко называют «опошлением», пошлостью.

Но слово пошлость может вырваться и из-за несоответствия опыта, из-за того, что поэт не смог подобрать ключа к духовному уровню читателя. И груз, не принятый на верхнем этаже, отправляется вниз.

Ничего не принимать нельзя. Если не получать грузов снизу, не будет опыта, а опыт, как мы договорились, служит строительным материалом духовности.

Напротив, если принимать всё подряд, есть риск забить духовный этаж симулякрами, доставляющими наслаждение эстетическое (душевное) или телесное, но ничего не дающими для постижения бытия.

Так происходит с «попсой». Нам нравится подпевать «ху-ху-ху е-е-е, я скучаю по тебе, ла-ла-ла ла-ла-ла-ла, давай пойдём с тобой туда». Или «забирай меня скорей, увози за сто морей», – хотя метафоры здесь банальнее не придумаешь. Мозг мгновенно схватывает такие строки, и потому что в них всё в порядке с рифмой и ритмом, и потому что сознание с подсознанием сразу идентифицируют, о чём речь… Человек понимает, что это пошлость, но забыть её – сложнее, чем не думать про белого слона. И всё, пошлость словно хулиган в подъезде перегораживает вход в лифт, хотя и сама уехать наверх в нем не может.

Пошлость не обязательно связана с сексуальной сферой. Это могут быть просто плохие стихи, банальные, нелепые. Не забудем: лифт возит опыт, а если никакого опыта нет, а ритм с рифмой есть? Например, в скверах и парках нашего города звучит навязчивая музыкальная реклама:

Новый-новый-новый автомобиль,

Вчера мечтал, а сегодня купил,

За кредитом зашел,

Свою мечту нашел.

Никто не запоминает это наизусть, липнет само. Так же устроены и частушки, в которых нет ни ярких метафор, ни глубокого смысла, и тем не менее память народа передаёт их из поколения в поколение.

Мы знаем, что гений и злодейство совместимы. Что человек таланты, данные ему Создателем, может растратить на мерзость, и на глупость. Но поможет ли духовный опыт отделять эстетическую пшеницу от плевелов? Он призван это делать (сортируя прибывшие в лифте грузы), но справляется далеко не всегда.

Отсюда и неожиданный призыв: не отделять пшеницу от плевелов по собственному уму, ибо кто-то другой может в результате остаться без пищи. Но это вовсе не означает равенства всех людей в таланте, благодати, тождества гения и пошляка. «Добрый человек из доброго сокровища сердца своего выносит доброе, а злой человек из злого сокровища сердца своего выносит злое, ибо от избытка сердца говорят уста его» (Лк. 6,45).

Юрий Эльберт