Пол Гэллико: неизвестный сказочник

Самый поздно открытый мною из классических сказочников. Единственный, кроме Андерсена, у кого хватает вкуса и такта говорить в сказках о Боге и Церкви прямо.

Автор всего нескольких сказочных повестей, одна из которых, например, «Цветы для миссис Харрис» полностью лишена сказочного элемента, но мы по нарастанию пасхальной тональности слышим, что это — сказка, то есть самый правдивый из жанров, наиболее полно раскрывающий этот мир.

Ни его «Цветы», ни его «Томасина» не могут оставить равнодушным.

Гэллико держит читателя в постоянном удивлении и изумлении, а это, по Исааку Сирину — признаки райского пространства.

А когда читаешь, что Лори гремела кастрюлями на кухне, как человек, который остается здесь навсегда, то удивление перерастает в прямую молитву, и ты благодаришь и славишь, как человек, чьи тревоги нашли лучшее разрешение, а он сам оказался вдруг от начала мира нужным и драгоценным в жизни.

Христианство Гэллико красиво, и оно полно милосердия, в нём звучит та тональность, о которой Наталья Трауберг писала, что в мире заведено: «видишь зло – дай в рыло», а в Христианстве «зло – а в рыло не давай!»

Конечно, идея милосердия никогда не была популярной среди верующих, и люди всегда хотят, чтобы грешник был наказан, в то время как Бог хочет, чтобы грешник был исцелён.

Можно сказать, что Гэллико возвращает верующим те тональности жизни, которые в них так редко реализуются, за бесконечным спором о юрисдикциях, канонах, уставах, языках богослужения, мелочах ритуала и т. д., люди забывают важнейшее: «милость и веру» как таковые, забывают о том, что они должны хотя бы для себя самих называть вещи своими именами, забывают, зачем они называются верующими.

Сказка о таких вещах напоминает куда больше, чем какой угодно реалистический роман, потому что сказкой возможно напрямую увидеть то, без чего вера оказывается лишь набором предписаний, и в неё не вмещается ничто выходящее за рамки этих предписаний, а за рамками всегда поэзия, истина, настоящесть, сущность и красота – всё то центральное, без чего не только вера, но и жизнь теряет смысл.

И здесь уместно вспомнить сцену из пьесы Генрика Ибсена «Когда мы, мёртвые, пробуждаемся»:

Майя (небрежно): Да. Тебе пришло в голову лепить бюсты-портреты разных господ.

Рубек (кивая): По заказу, да. Маски, за которыми скрывались звериные морды. Это заказчики получали даром… в придачу, понимаешь? (Улыбаясь.) Но сейчас я, в сущности, не то хотел сказать.

Майя: А что же?

Рубек (снова серьезно): Дело в том, что все такое, вроде художественного призвания, творчества… и тому подобного… все это стало мне казаться таким пустым, бессодержательным, ничего не говорящим, ничего не стоящим, в сущности.

Майя: А что же ты хотел поставить на место всего этого?

Рубек: Жизнь, Майя.

Именно жизнь – то, чего не хватает и религии, и искусству. Именно жизнь – тот дар. Который даёт Христос желающему настоящести человеку. И этот дар невозможно усвоить на пути предписания. Но для его усвоения очень многое способна сделать сказка!

Артём Перлик