ПОЗВОЛИТЕЛЬНЫЕ ТЕКСТЫ, НЕПРИЛИЧНЫЕ КОНТЕКСТЫ

– Но прилично он может развлечься?

– Прилично он может развлечься.

– Вадичка, я завтра же достану билеты в Большой театр на «Лебединое озеро». И мы пойдём с тобой вдвоём.

– Да мама! Неужели ты не понимаешь, что я могу насмотреться того же самого, и не в балете!

«Следствие ведут Знатоки», 11 серия, «Любой ценой»

Артём Перлик как всегда написал всё правильно, но жизнь сложнее, чем о том на самом деле.

На языке у меня вертится совершенно хулиганский пример (чувствительных дам прошу зажмурить глазки и пропустить несколько абзацев). Вот древний скульптор ваяет совершенную статую нагой античной «богини». Вот художник эпохи Возрождения пишет на стене храма фреску, где нагая Вирсавия загорается румянцем от стыда под взглядом царя Давида. Вот современный фотограф снимает модель ню, и ведь понятно, что не в «сиськах» дело, а в красоте молодого тела, так причудливо вписанного в игру света и тени. Вот кинорежиссер снимает высшую точку нежности и любви: процесс зачатия новой жизни на земле…

А потом является 15-летний подросток, у которого, извините, «спермотоксикоз». Ему и делать ничего не надо, достаточно просто посмотреть такое кино или альбом, и природа сделает всё сама – вызовет естественную физиологическую реакцию.

Можно конечно и в этом случае восхититься, сказать, что «полый» юноша (ну понятно, зато не бесполый), наполняет себя новыми смыслами – мечтами о прекрасной деве и таким образом формирует будущие семейные ценности. Однако в христианстве принят иной взгляд на это дело: срочно на исповедь, смертный грех, извращенный блуд, и вообще таковые «Царства Божьего не наследуют».

«Всё мне позволительно, но не всё полезно, всё мне позволительно, но ничто не должно обладать мною», – говорит апостол Павел (1Кор. 6:12).

Об этом почему-то всё время забывают, когда говорят о божественной природе человеческого творчества. Земной творец творит, не имея ввиду ничего дурного и пошлого. Великий Леонардо да Винчи, изображая наготу, конечно, не разжигался похотью на лежащую перед ним натурщицу. Напротив, он пытался передать красоту и совершенство творения! Об устроении женского тела он знал с детства: в ту эпоху женского белья не носили, а бани были общими, не подразделяясь на мужское и женское отделения.

Но и современного подростка как-то язык не поворачивается назвать законченным блудником и развратником, пусть даже испорченным обильной рекламой. Девочки для него – «небесные существа», «принцессы, которые не писают и не какают», но они за лифчиками скрывают какую-то тайну. И юноше кажется, что едва он постигнет эту тайну, как станет взрослым, у него начнётся новая жизнь – хотя на самом деле она начнётся ближе к 30 годам, раньше в наше время обычно не женятся.

Нет текста вне контекста. И контекст формируется отнюдь не только тем, что имел ввиду автор. Свою «половину» контекста вкладывает сам читатель, зритель, его культурный уровень, социальный класс, табу и ритуалы эпохи, в которой он живёт. Для чукчей 1920-30 годов прибывшие из России учительницы казались ужасными развратницами из-за юбок, обнажавших колени. Дело в том, что чукотские женщины носили керкер, цельный комбинезон из шкур. При этом демонстрировать грудь зазорным не считалось: логично, а как ещё кормить грудного младенца, если значительная часть жизни проходит в дороге или в яранге, где собираются несколько семей. Но показать чужому мужчине голые коленки… это же значит показать и всё остальное! Трудно было с пляжной модой у жительниц побережья Ледовитого океана.

«Искусство не может быть мелочным, а люди могут». Но с чего мы взяли, что чукча или подросток мелочны? Они не воспринимают конкретно это направление искусства (а кто-то, скажем, глух к классической музыке), но это не лишает их богатства внутреннего мира. Чукча знает много песен, повадки песца, а ещё он знает тайну, за которой охотятся русские геологи – где находится нефть. Подросток знает тригонометрию и электростатику, он читает Евангелие, и вообще хочет жить так, как завещал Спаситель, правда, только падает иногда.

Вспомним Нагорную проповедь: «Всякий… кто же скажет брату своему «рака» [пустой человек], подлежит синедриону» (Мф. 5:22). Религиозные граждане так любят разбрасываться ярлыками: «полые люди», «вам надо заполнить духовную пустоту». Свято место пусто не бывает, и атмосфера не терпит вакуума, пусть даже заполняя пространство не самым чистым воздухом.

Да, творческие способности человека заложены в него Богом. Но за автором остаётся свободная воля, не лишён свободной воли и зритель-интерпретатор. Как быть, если поэт сочинил напыщенную графоманскую портянку о поездке в известный монастырь, а на следующий день – острую, смешную, но бессовестную матершинную частушку? Творил ли он в обоих случаях? Да, конечно. Благочестивой паломнице в платочке понравится поэма о благодати, а частушка вызовет гнев и шок. Зато бородатого трудника с метлой, загибающегося от уныния и готового бежать из обители, «крепкая» частушка развеселит, и он почувствует, как мир прекрасен.

Опасно связываться с искусством, которого мы не понимаем. Конечно, это не делает нас крупнее или мельче (в отличие от сахаров и углеводов), просто избавляет от ненужных конфликтов и дурной репутации. С другой стороны, попробуй убеди благочестивую донну, что частушки и анекдоты – тоже искусство. Такие же слабые струнки есть очевидно и у каждого из нас.

И средство, кажется, есть только одно. Ценить в произведении искусства не мораль, не даже созвучие собственным мыслям, а пытаться разглядеть в нём Другого. В случае театра или кино, пожалуй, «коллективного Другого» (совместную работу сценариста, режиссера, актеров, декораторов). Мы ценим искусство не за правильность, а за …опыт. Иногда чудовищный опыт отвратительного Другого. Иногда, по примеру пьяного Венички из «Москвы-Петушков», вообразившего себя в угаре Христом, в чужом и отвратительном Другом мы узнаём свои черты и тогда апостольски вопрошаем: «Господи, не я ли?» И напротив, смотря легендарный советский фильм, мы всё душой с «красными дьяволятами», хотя в реальности куда более сочувствовали бы Белой гвардии.

А графоманское произведение покажется нам безразличным, какие бы благочестивые посылы оно ни несло, ибо оно не транслирует нам никакого нового опыта – ни житейского, ни эстетического.

Это касается и театра. И в девятнадцатом веке кто-то был тонким ценителем итальянской оперы, а Варвара Петровна Лутовинова-Тургенева только и охнула на Виардо: «А хорошо проклятая цыганка поёт!» Что не слишком скрашивало незавидную в её глазах судьбу сына.

И в современном театре сложно расставить акценты. Допустим ли поцелуй в пьесе православного молодёжного театра? Ужас-ужас, разврат-разврат! А изображение тем же театром героической смерти на войне? Пиф-паф, и в районе сердца растекается томатный сок.

Нечего и говорить о современных постановках, вроде классики, переиначенной театром Николая Коляды. Когда классический шекспировский текст читают грязные бомжеподобные существа в лохмотьях с пластиковыми пивными бутылками в руках. Тоже ведь творчество, а кто не понимает его, тот «мелкий пошляк».

В конце концов каждому самому перед Богом отвечать, и за то, что создал он даром творчества, и за то, как любил своих ближних, и друзей, и врагов.

Юрий Эльберт