Шаговая доступность, математика и «потолок»

Парадокс: лично я за то, чтобы храмов и священников было меньше.

Нет, не во время эпидемии, когда так важно соблюдать социальную дистанцию. Эпидемии однажды проходят.

И совсем по-хорошему решать вопрос о количестве храмов должны сами жители городов и микрорайонов. Хотят некоторые из них на церковное здание имеют деньги, почему нет? Но спрос должен быть первичнее предложения.

С 1990-х в Русской Православной Церкви действует иной принцип: предложение должно опережать и формировать спрос. Надо как можно скорее получить как можно больше участков земли, открыть на них приходы и построить церковные здания. Возможно ли это сделать за счет собранных в кружку десяток? Нет, только за счет крупных спонсоров, готовых давать деньги на что угодно.

Вокруг каждой церкви начнёт формироваться община, призванная одновременно стать и культурным, и социальным центром (концерты, кружки, воскресная школа, общество трезвости, пекарня, помощь на квартирах старикам и инвалидам). Община будет постепенно охватывать всё более широкие радиусы населения, и однажды вне её влияния останутся только упертые атеисты. Тогда настанет Святая Русь, где храм на 100-200 человек населения – естественное дело.

За тридцать лет этого не получилось. Хотя власть, в отличие от ельцинских лет, к Православию куда более расположена.

Всё упёрлось в неровный, но вполне ощутимый потолок, который по уральским городам можно оценить примерно как 1 храм на 50000 населения. Или 20 на миллион. Плюс ведомственные храмы в закрытых учреждениях, тюрьмах, больницах, воинских частях и т.д. Умирающая деревня – отдельный разговор.

В одной епархии как правило одна православная гимназия (редко 2-3, но в разных городах, при монастырях). Обучение в ней для детей мирян весьма дорого (для клириков бесплатно или с большой скидкой). Исключения – разве что столичные школы или «Саракташское чудо» отца Николая Стремского, которого постигла недавно печальная судьба. 1-2 серьезных медицинских православных сестричества на епархию. 2-3 духовных семинарии на федеральный округ, и конкурс в них запредельно низкий. Кажется, это предел.

В Московской Руси времён Алексея Михайловича население было религиозным поголовно. Из этого и стоит рассчитывать плотность храмов. Кроме того, преобладало безграмотное население, и храм был для большинства единственным местом, где можно услышать о Боге. (Поэтому, если в селе появлялся проповедник-сектант или старообрядец, местная церковная община заметно редела). Наконец, храм и ярмарка были единственным культурным развлечением. И лечебницы существовали единичные.

По данным разных опросов активно воцерковлено в РПЦ МП в лучшем случае 5% населения страны. От 50000 двадцатая часть – 2500 человек. Примерно столько и окормляется обычно в рядовом городском храме. Вместе они не собираются почти никогда, ибо даже в Рождество и на Пасху служится 2, а то и 3 литургии. Большинство храмов работает не только по воскресеньям, но всю неделю. Допустим воцерковленный человек причащается раз в 2-3 месяца, 10 недель. Иными словами, 250 причастников в неделю – это реально, хотя для многих храмов такая картина слишком хороша. Но последнее – вопрос дисциплины: кто-то, таская каждый выходной своего ребёнка, сам не приступает ко Святым Таинам совсем, кто-то наоборот, будучи на пенсии, не пропускает даже ни одной вечерни.

Ещё одно преимущество православных храмов в том, что в них почти нет сидений. Зал районного дома культуры, со сценой, с креслами в ряд обычно рассчитан на 500 мест. Сколько вместится в таком же пространстве стоя? Вдвое, втрое больше? Заметим, что молящиеся не танцуют, лишь иногда опускаются на колени, если теснота позволяет сделать это. В результате, скажем, на Родительские субботы тысячи в храм и собираются, плюс панихидный стол, да у всех в руках свечи, и никто никого не поджигает.

Отдельный разговор о священстве. В дореволюционной России, особенно в Сибири и на Урале, в глуши, священник один из самых образованных людей (поэтому в советских романах и биографиях ссыльные революционеры нередко беседуют со священниками). С другой стороны дореволюционный священник – полноценный участник общественной жизни, он может избираться в органы власти, заниматься сторонним бизнесом и т.д.

Современный священник – куда более узкий специалист, в компетенции которого находятся вопросы духовные, преимущественно богослужебные. Существуют конечно духовники, что стремятся контролировать каждый шаг прихожан, но к счастью встречаются они не часто, в монастырях, в глухих деревнях, куда к ним ездят в паломничество; некоторые из них, поссорясь с епархией примыкают к «непоминающим».

Допустим, число священников в большом городе сравнимо с числом врачей-эндокринологов или психиатров. Случается ли доктору выступать в СМИ? Случается и нередко, причем как правило доктор обращается не к постоянным своим пациентам (контакт с которыми и так существует), а к более широким слоям населения, но по своей специальности. Люди, берегите себя, не переедайте, не переохлаждайтесь, опасайтесь аллергий. Может доктор высказаться и об экологии, и о выплатах, ибо он такой же гражданин, как остальные, притом уважаемый. Очень харизматичный медик может вести блог о театре или краеведении, как о своих хобби.

Отчего же священнический нос призван соваться везде – в экономику, в политику, в историю, в медицинскую этику, компьютеризацию и цифровизацию? При этом в лучшем случае мнение пастыря формирует «бесогон» Михалков из телевизора. На смену «во всём виноватым» масонам приходят столь же невидимые либералы, ЛГБТ, американские шпионы, цветёт конспирология. Печальные примеры ковид-диссидентства среди клириков наблюдали недавно все.

Наконец вопрос архитектурный. Есть очень простой способ его обойти, широко известный на Западе: открывать храмы в квартирах жилых домов и офисах ТРК. Хотите шаговой доступности? Комната на первом этаже хрущёвки обойдётся на два порядка дешевле; некоторые священники пошли на это и результат радует их и прихожан.

Однако, если непременно хочется сиять и доминировать в общественном пространстве, необходимо действовать по правилам, что это общество задаёт. Новый храм не должен выглядеть оксюмороном для уже имеющейся среды, но и просто вписаться в неё мало. Храм должен стать акцентом, узнаваемым топосом даже для неверующих. «Встретимся в шесть часов вечера возле церкви» должно звучать актуальнее, чем «встретимся на ступеньках у Магнита». Для этого да – никаких рядов нищих, голубей и заборов, но общедоступный сквер со скамейками, цветниками, фруктовыми деревьями (когда позволяет климат), немудренными детскими аттракционами и, что особенно важно, чистыми бесплатными туалетами. Единственное, с чем не следовало бы соседствовать храму – с воркаут-площадками и распитием спиртных напитков. За последним могли бы присмотреть казаки или Росгвардия.

Русская Церковь достигла потолка роста, хотя бы на данный момент. Это не значит, что нужно останавливаться в проповеди и миссии, но хотя бы не слишком опережать события. Политический маятник качнётся, и не понадобится никаких революций или безбожников-большевиков, даже украинских униатов, храмы элементарно начнут забирать за долги. Вспомним, как в начале 1990-х мы приходили в музеи, расположенные в полуразрушенных церквях, и осматривая экспозицию, тихо крестились, пока не раскричалась контролёрша, а кто-то шептал акафист, мечтая прочесть его в святом, хотя и запущенном месте. Будем то же самое делать в кафе «Старый замок» или «У святого Николая»? Кажется, примеров Европы достаточно, зачем нам собственные слёзы.

«Лучше меньше да лучше», – говаривал вождь пролетариата. Хотя знал вкус в наполеоновских планах.

Юрий Эльберт