ШМЕМАН И ЧЕХОВ

Литургист и богослов Александр Шмеман был одним из тонких знатоков мировой культуры и литературы. Зная многих и многих авторов он всегда особо ценил тонкого и грустного Чехова, и много говорил о своём отношении к этому писателю в связи с тем, как тот осмыслял и показывал современный ему мир церкви и религиозной жизни.

Многим людям кажется, что литература должна содержать в себе внятный и ясный вывод. Между тем, литература сродни жизни — в том смысле, что всё во Вселенной совершается по глубочайшим духовным законам, заложенным в неё Создателем, но, одновременно, мы нигде не встречаем галактических указателей со списками этих законов. И нужна особая чуткость, чтобы их уловить и понять.

Высокая литература служит ещё и затем, чтобы человек стал внимателен к жизни в глубочайшем её проявлении. Подобно как в рассказах Чехова, мы не встречаем нравственных выводов и оценок, но сам строй повествования отвращает человека от неподлинности. В этом – мастерство гениального писателя. Он не учит, он открывает и показывает. Он не диктует урок в воскресной школе, он на глубочайшем уровне являет читателям ненормальность всякого недобра и ущербности.

Есть такой анекдот, когда некому умершему пастору у ворот рая отказывают в спасении, а водителя автобуса пропускают. В ответ на возмущение пастора от апостол Пётр говорит ему:

– Понимаешь, когда ты читал проповеди – все спали, а когда он вёл автобус – все молились.

Так и для Бога важно не положение человека, а то, что он приносит в жизнь вокруг себя. И всё дело в том, чтоб дать жизни больше, чем ты взял у неё. Это зависит не от сана и не от положения – но от содержания сердца.

Потому святой Нектарий Эгинский однажды, в ответ на вопрос, почему он ходит в старой одежде и без епископских знаков достоинства, ответил вопрошателю: «Между нами да будет любовь Христова. А всё прочее – немногого стоит».

Если Достоевский показал высоту религиозного восхождения (образ старца Зосимы и само благодатное ликование некоторых страниц его романов), то Чехов показал унылую повседневность религиозности, когда она лишена встречи и Духа. Чехов очень хорошо знал эту сторону религиозной жизни. Он воспитывался в угрюмой религиозной семье, где христианство воспринималось как множество запретов и ограничений. Его брат однажды, не выдержав, крикнул его родителю: «От вас хочется услышать хоть что-то хорошее, а слышишь только: «Иди в храм!».

Так мучает чуткие души религия без подлинности, религия формы, которая была крайне распространена в средневековой Византии или в царской России. Датский философ Кьеркегор, сам испытавший в детстве такое же отношение, говорил: «Я подвергался в детстве христианскому воспитанию. Правильнее сказать – безумному воспитанию». А такие раны вызывают отвращение к важнейшему.

Я знаю одну семью, в которой ребенка третировали подобным образом, заставляя жестко поститься, вычитывать длинные правила, запрещали играть в компьютерные игры, но даже не подумали о том, чтобы познакомить его с Христом, да и сами не знали, как с Ним знакомиться. И когда он вырос и женился, то вовсе перестал ходить в храм, всю жизнь проводя за экраном монитора и играя в столь желанные в детстве игры. Он не утратил веры, но любое самое ласковое предложение супруги пойти на службу вызывает в нём боль и истерики, настолько религия стала для него синонимом мучения сердца. И, конечно, он такой не один, слишком много в мире людей несущих такую же травмированность.

Александр Шмеман писал, что нередко человек заслоняется от Бога самой церковной жизнью, годовым кругом богослужений, где ему всё привычно и понятно, где он знает всю формальную сторону, но та встреча, которая должна была совершиться в его жизни, не произошла, хотя бы потому, что он никогда не разговаривает с Богом, ему некогда – он вычитывает правила, и на этом считает свою религиозную обязанность выполненной.

Чехова мучил такой подход к важнейшему. Он не мог перенести такого отношения к высочайшему. Важно понять, что Христос был отдан на смерть не язычниками, а очень религиозными людьми, которые не могли вынести Его подлинность, хотя на словах чтили Бога. Таков парадокс формализма – утверждая важность веры, он в то же время отрицает важнейшее, саму возможность жизни с Богом, возможность любить Бога и делать, что хочешь ( эта фраза принадлежит блаженному Августину).

Томас Мертон так пишет об этом феномене:

«И Бог был распят, потому что не дотянул до человеческих представлений о святости… Бог оказался не вполне, неправильно свят, не так свят, как того ждали. (…) Умирая на кресте, Христос возвестил о непонятой людьми святости Бога. Он окончательно отверг, уничтожил человеческие представления о совершенстве.

Божия премудрость стала безумием для людей; Его сила была принята за немощь, святость — за порок. Но в Евангелии сказано: «Высокое у людей — мерзость пред Богом» (Лк. 16:15). «Мои мысли — не ваши мысли», — говорит Господь (Ис. 55:8)».

Идущий по пути Христа, Его ученик желающий обрести свободу «любить Бога и делать что хочешь» неизбежно, как и на страницах Евангелия, сталкивается с неприязнью и уродством книжников и фарисеев (умников и формалистов) своего времени.

Даже просто сядь во время Херувимской, и тотчас узнаешь, с какой ненавистью ветхозаветные фарисеи встречали пророков…

Артём Перлик