Смыслы Чехова

Одна студентка (Е.Ш.), учащаяся на моих курсах понимания мировой культуры, написала такие размышления о Чехове:

«Вчера с подругой коснулись темы быта в военное время и недоумевали: как выживали люди в Великую Отечественную… А я часто думаю: как выживали , жили, без храма, без возможности причащаться, без поддержки Церкви? Что делали, чтобы боль,не парализовывала, ненависть не уничтожала, множественные свидетельства человеческого безумия не свели с ума?…

Культура, искусство … Думаю, это спасало.

В сказке Андерсена «злое зеркало» разбилось — и полетели осколки по всему миру… А в жизни слова Евангелия — вода живая. Вода проникает повсюду. Она текучая, подвижная, наполняющая. Евангельская, правда просочилась сквозь личные взгляды великого Чехова. Она льется через художественные произведения, музыку, театр. Через советский мордор и современную принципиальность знатоков проходит настоящая литература, через «фильтрацию» атеистов льются целебные лекции Аверинцева…

Настоящее христианство не скручивает человека-младенца, не разжимает ему насильно челюсти, вливая в них святыню.

Оно спокойно. Ему некуда спешить. Оно уже на месте.

Дать времени течь. Дать сердцу человека созреть.

А вода живая делает свое дело.

Она просачивается сквозь плотно утоптанный грунт, омывает трещины, расколовшейся от засухи земли, говорит живому в нас:

— Здравствуй!

И ты еще ,возможно, не понял, не осознал всего головой, а корни уже пьют, животворящие соки бегут по стеблю, наполняя истосковавшуюся душу тем, что ей сродно…

Культура, Искусство в тяжелые времена, это камни, которые вопиют об Истине, если Истина гонима, а народ либо безмолвствует, либо ослеплен идеей новой правды.

Восхищает в Чехове его верность своему делу, ответственность перед собой и перед читателем… и эта его «врачебная» скурпулезность позволяет самой жизни , вроде бы простой, самой обычной, говорить через произведения, течь Евангелием через душу читателя, питая его и удивляя… Как удивляются люди той разнице, что непонятна , но ощутима всем существом при общении со светлым человеком… это до и после никак не зафиксировать, не выдать как в рекламе шокирующим контентом… но и жить по-другому, жалко, мелочно, уже нельзя, и делать вид, что этого не было невозможно и врать себе, что и так сойдет как есть сейчас уже не получится».

Многим людям кажется, что литература должна содержать в себе внятный и ясный вывод. Между тем литература сродни жизни в том смысле, что всё во Вселенной совершается по глубочайшим духовным законам, заложенным в неё Создателем, но, одновременно, мы нигде не встречаем галактических указателей со списками этих законов. И нужна особая чуткость, чтобы их уловить и понять.

Высокая литература служит ещё и затем, чтобы человек стал внимателен к жизни в глубочайшем её проявлении. Подобно как в рассказах Чехова, мы не встречаем нравственных выводов и оценок, но сам строй повествования отвращает человека от неподлинности. В этом – мастерство гениального писателя. Он не учит, он открывает и показывает. Он не диктует урок в воскресной школе, он на глубочайшем уровне являет читателям ненормальность всякого недобра и ущербности.

Есть такой анекдот, когда некому умершему пастору у ворот рая отказывают в спасении, а водителя автобуса пропускают. В ответ на возмущение пастора от апостол Пётр говорит ему:
– Понимаешь, когда ты читал проповеди – все спали, а когда он вёл автобус – все молились.

Так и для Бога важно не положение человека, а то, что он приносит в жизнь вокруг себя. И всё дело в том, чтоб дать жизни больше, зачем ты взял у неё. Это зависит не от сана и не от положения – но от содержания сердца.

Потому святой Нектарий Эгинский однажды, в ответ на вопрос, почему он ходит в старой одежде и без епископских знаков достоинства, ответил вопрошателю: «Между нами да будет любовь Христова. А всё прочее – немногого стоит».

Если Достоевский показал высоту религиозного восхождения (образ старца Зосимы и само благодатное ликование некоторых страниц его романов), то Чехов показал унылую повседневность религиозности, когда она лишена встречи и Духа. Чехов очень хорошо знал эту сторону религиозной жизни. Он воспитывался в угрюмой религиозной семье, где христианство воспринималось как множество запретов и ограничений. Его брат однажды, не выдержав, крикнул его родителю: «От вас хочется услышать хоть что-то хорошее, а слышишь только: «Иди в храм!».

Так мучает чуткие души религия без подлинности, религия формы, которая была крайне распространена в средневековой Византии или в царской России. Датский философ Кьеркегор, сам испытавший в детстве такое же отношение, говорил: «Я подвергался в детстве христианскому воспитанию. Правильнее сказать – безумному воспитанию». А такие раны вызывают отвращение к важнейшему.

Я знаю одну семью, в которой ребенка третировали подобным образом, заставляя жестко поститься, вычитывать длинные правила, запрещали играть в компьютерные игры, но даже не подумали о том, чтобы познакомить его с Христом, да и сами не знали, как с Ним знакомиться. И когда он вырос и женился, то вовсе перестал ходить в храм, всю жизнь проводя за экраном монитора и играя в столь желанные в детстве игры. Он не утратил веры, но любое самое ласковое предложение супруги пойти на службу вызывает в нём боль и истерики, настолько религия стала для него синонимом мучения сердца. И, конечно, он такой не один, слишком много в мире людей несущих такую же травмированность.

А.Шмеман писал, что нередко человек заслоняется от Бога самой церковной жизнью, годовым кругом богослужений, где ему всё привычно и понятно, где он знает всю формальную сторону, но та встреча, которая должна была совершиться в его жизни, не произошла, хотя бы потому, что он никогда не разговаривает с Богом, ему некогда – он вычитывает правила, и на этом считает свою религиозную обязанность выполненной.

Чехова мучил такой подход к важнейшему. Он не мог перенести такого отношения к высочайшему. Важно понять, что Христос был отдан на смерть не язычниками, а очень религиозными людьми, которые не могли вынести Его подлинность, хотя на словах чтили Бога. Таков парадокс формализма – утверждая важность веры, он в то же время отрицает важнейшее, саму возможность жизни с Богом, возможность, как писал блаженный Августин «любить Бога и делать, что хочешь».

Томас Мертон так пишет об этом феномене:

«И Бог был распят, потому что не дотянул до человеческих представлений о святости… Бог оказался не вполне, неправильно свят, не так свят, как того ждали. (…) Умирая на кресте, Христос возвестил о непонятой людьми святости Бога. Он окончательно отверг, уничтожил человеческие представления о совершенстве.

Божия премудрость стала безумием для людей; Его сила была принята за немощь, святость — за порок. Но в Евангелии сказано: «Высокое у людей — мерзость пред Богом» (Лк. 16:15). «Мои мысли — не ваши мысли», — говорит Господь (Ис. 55:8)».

Идущий по пути Христа, Его ученик желающий обрести свободу «любить Бога и делать что хочешь» неизбежно, как и на страницах Евангелия, сталкивается с неприязнью и уродством умников и формалистов (книжников и фарисеев) своего времени.

Даже просто сядь во время Херувимской, и тотчас узнаешь, с какой ненавистью ветхозаветные фарисеи встречали пророков…

Артём Перлик