В чём подвиг последнего государя?

Одна из частей знаменитого Атланта Айн Рэнд носит название «А есть А» — математически строгое, но тавтологически бесполезное. Я всё чаще вспоминаю об этом, когда заходят споры о последнем российском императоре. Исходя из постулата «царь свят», строится доказательство того, что …«царь свят». Но по сути мысль никуда не движется, а приводимые аргументы, более эмоциональные, чем фактические и логические, не служат доказательству, а лишь отражают наши взгляды, более консервативные или либеральные.

В основном от А к А проделывается два пути. Первый, условно консервативный заключается в том, что русский народ предал царственную династию Романовых и теперь обречён на погибель. Покаяться в убийстве царя лично – мало, необходимо покаяться хором всей страной и восстановить статус-кво, благо наследник царственного дома имеется. Вариант: царь, которого предали, является искупителем грехов русского народа, однако и это почему-то не смывает анафему клятвопреступления.

Второй, условно либеральный вариант сводится к тому, что мы почитаем государя не за его жизнь, а за смерть, дающую нам подлинно христианский пример. Оттого и прославлен он в лике святых страстотерпцев, сравните с житием князей Бориса и Глеба.

Понятно, что отнять у современного православного россиянина веру в царя – всё равно, что покуситься на любимую игрушку младенца. С зайкой кушать, с зайкой спать, с зайкой гулять… Канонизация царской семьи сначала произошла в 1981-ом году в РПЦЗ, для которой монархическое «кредо» было важной политической составляющей. И тем не менее мы в 1990-ые годы росли на джорданвилльских репринтах, а ещё ранее на «тамиздате» и впитали царский культ с молоком. Отдельный разговор об уральцах: мы все не по разу бывали и в Храме-на-Крови, и в Ганиной Яме, ходили ночными Царскими ходами, умилялись песне Копыловой «Лилии белые в шахте заброшенной». На это наложились «непризнание останков» (генетически подтверждённых), споры о почитании Распутина и прочее, что оставляло над темой некий покров тайны и пространство для споров, соревнования в упоении собственным благочестием.

Кроме того, почитание убитого правителя есть и в других культурах, в том числе нехристианских. Вспомним Хусейна, культ которого разделяет сегодня суннитов и шиитов. Есть свой император-страстотерпец и у католиков, последний из Габсбургов, Карл, сын Франца-Иосифа. Венгры держали его в заточении, потом сослали куда-то к морю, но он достаточно быстро умер от туберкулеза. И так же католический мир был разделен между сторонниками и противниками его канонизации. Беатификацию Карла осуществил лишь Иоанн-Павел II, уже в преклонных летах, и многие западные католики высказывали тогда свое несогласие.

Наконец, кто же посмеет спорить с «соборным разумом Церкви», сводящимся к решению Архиерейского собора 2000-ого года…

И тем не менее, в чём же «крест» последнего государя?

Прежде разъясним страстотерпчество Бориса и Глеба. Молодые князья вовсе не были «непротивленцами» в толстовском смысле. И решающим было отнюдь не слепое послушание старшему в семье, как пишут ныне в благонамеренных книжках. Святополк вполне мог оказаться и младшим. Просто Борис и Глеб отказались принимать правила кровавой игры, когда брат убивает брата. А явись к ним какой-нибудь половецкий недруг, он получил бы своё мечом. Поступок Бориса и Глеба не предотвратил русской усобицы, но хотя бы на время тогдашних его свидетелей отрезвил. Святополка осудило народное мнение, он был прозван Окаянным, он бежал в стан врагов, скитался.

Примирило ли кого-нибудь страстотерпчество царя Николая? Нет. По «царскому вопросу» общество продолжает разделяться, притом трещины проходят даже внутри приходских общин.

Царь Николай был человеком культуры модерна, к началу ХХ-ого века охватившей всю планету. В русской литературе она проявилась Серебряным веком, в архитектуре – неорусским стилем. Грубо говоря, модерн – это попытка склеить осколки уже погибшей традиции. Это не просто стилизация (которая может быть чисто художественной), но искренняя попытка вернуть прошлое, действуя его методами и меряя его лекалами.

В XVI веке Михаила Романова помазал на царство его отец, патриарх Филарет. Вероятно, он и относился к своей царской власти как к делу священному. Нет у нас оснований сомневаться и в религиозности его преемников – Алексея Михайловича и Фёдора Алексеевича.

Однако, от Петра I до Александра III страной правили цари подчёркнуто секулярные. До России дошёл наконец из Европы «просвещённый абсолютизм». Мистический настрой Павла I мало что меняет.

Александр III затормозил развитие политики и экономики в стране, но это был человек с сильным кулаком. К удару этого кулака по столу прислушивалась не только Россия, но и Европа, отчего предпоследний государь заслужил прозвище Топтыгин и Миротворец одновременно.

Николай II сильного кулака не имел. Но вдруг, в соответствии с канонами модерна, начал претендовать на давно забытый сакральный статус. На фоне его некомпетентности или, если угодно, невезения, это вызывало общественные бури. Сначала Ходынка. Потом волнения и погромы 1903-его года. Затем нелепейшая проигранная Русско-японская война. Расстрел 9 января 1905-ого года и революция, не остановленная и октябрьским манифестом; в декабре – баррикады на Красной Пресне. Министерская чехарда. Думская чехарда (парламент можно расстрелять как Ельцин, терпеть как Зеленский, склонять на свою сторону как наш нынешний президент; с ней нельзя играть в фанты, то разгоняя, то собирая). Унылое и официозное 300-летие царствующего дома. И наконец Первая Мировая война, за «братушек-сербов», о существовании которых большинство призванных солдат раньше и не подозревали.

Чего хотели от царя? Конституции. Теперь мы, по сталинским временам например, знаем, что иной правитель может обращаться с конституцией как с пустой бумагой. Что дал царь в ответ на эти ожидания? Распутина, вмешивающегося в государственные назначения. Хлыста и мистика, выдающего себя за святого старца. Типичнейший модерн.

Наконец, акт об отречении. Апологеты пытаются снова давить на эмоции: царя обманули, застали врасплох, акт был составлен не по форме, подписан карандашом, а не пером – поэтому он юридически не действителен. Но на этом должен был настаивать сам царь. Что мешало ему дождаться Николая Иудовича Иванова и заручиться хоть какой-то военной силой. Однако в Царском селе температурили дети, и Николай спешил к ним, будто умел лечить корь.

(А ещё можно было умереть, но не подписывать отречения, как Павел I, не желавший касаться бумаги, подсовываемой ему Зубовым.)

И вот арест, затем путь в Тобольск, в Екатеринбург. Тогда к истории русской революции часто применяли кальки истории французской. Францию после взятия Бастилии «заколбасило» лет на 100 чередой революций и реставраций. Жестокость революционеров была хорошо известна. Неужели Николай всерьёз рассчитывал, что его и семью отпустят доживать в Ливадии?

В чём же особый христианский подвиг последнего государя? В том, что он не стал противиться большевикам силой?

Была ли за ним эта сила? Хороший вопрос. Сегодня принято козырять тем, что белое движение не было однозначно монархическим. Но оно вообще не было однородным. Зато потом, как выяснилось в эмиграции, лично монархистами в нём были едва ли не каждый второй.

При этом не стоит осуждать эмигрантского монархизма: когда более секулярные белоэмигранты стремились к ассимиляции, эти скитались чужаками по Китаю и Америке, берегли в своих лампадках огоньки того, что считали Святой Русью. Правы они были или в прелести, но именно от их «беспримесной» пробирки зачаты многие элементы нашего современного церковного благочестия.

За царем не было организованной силы, которой можно скомандовать: ди эрсте колонне марширт. Но их, будущих таксистов, нищих обитателей европейских кабаков и домов престарелых, опустивших оружие, принявших большевизм как волю россиян, или наоборот копошившихся в «игрушечном» РОВСе – не предал ли государь и их, отрекаясь от престола и борьбы?

Что если бы он погиб в бою, во время Челябинской операции, как последний император Византии на руинах крепостной стены? Что если бы он был предательски выдан как Колчак в Иркутске?

Что если бы он успел эмигрировать в Европу и тихо доживал бы в каком-нибудь замке, как его мать, вдовствующая императрица Мария или его соперник – низложенный немецкий император Вильгельм?

Что если бы Николай, используя капитал, авторитет, династические связи хлопотал в Европе об устройстве соотечественников, разом оказавшихся без крова и документов? Ведь это было не так сложно, заниматься этим пришлось Фритьофу Нансену.

Увы, история не знает сослагательного наклонения.

Для меня последний царь по-прежнему жертва – жертва той катастрофы, в которую вверглась Россия в начале ХХ века. Такая же жертва как мои предки, жившие в ту пору, как интеллигенты, ходившие по улицам моего города, как близкие мне по духу писатели и поэты. Мне не собрать всех их портретов и даже имён, но вместо этого – икона царской семьи.

Однако если говорить о святости как примере, о покаянии, неизбежно придёшь к вопросу: а что бы делал я тогда, в 1917-18-ом году? Отправился бы в одиночку штурмовать подвал Ипатьевского дома?

Я долго не решался признаться себе самому: живи я тогда, я состоял бы в партии кадетов. И вслед за Милюковым повторял бы вопрос: «Что это, глупость или измена?..»

Вот и сегодня я вправе поставить вопрос: я ли предал царя? Или может быть мой прадед, сидевший при большевиках за монархические убеждения? Или дед, бывший десятилетним мальчишкой? Мы ли предали царя, или он сам отрекся от нас росчерком того злосчастного карандаша?

Общество не готово ответить на этот вопрос. Это трудно и страшно, кажется, будто даёшь пощёчину иконе.

Но без ответа на этот вопрос не распутать и узла, спутавшего нынешнюю православную мысль.

Как говорил мне один пожилой коммунист: «Император Юстиниан – святой. Владимир Красно Солнышко – святой. Александр Невский – святой. Но тогда святы Иван Грозный и Сталин. Что с того, что при Сталине расстреливали священников? Те же сами сознавались в шпионаже в пользу Японии. Зато во время войны открывались храмы, прошёл поместный собор, облетели столицу на вертолете с чудотворной иконой. Да и блаженная Матронушка была к вождю как будто благосклонна…»

Имя императора Николая, как ни странно, в этом же ряду. Как знать, какое Учредительное собрание в перспективе видел он сам, но получается, что в итоге он уступил свой трон …Сталину. Красному «царю», взнуздавшему страну и поднявшему на дыбы.

Я вовсе не хочу подвергать сомнению «соборный разум», что, как известно, чревато обвинениями в отпадении от Тела Христова. Пусть так, все, кого канонизировал каноничный собор, святы, и притом только они, а Господь отберёт Своих.

Но монархическое исповедание в православии сегодня – очевидный тупик. Какими бы фразами мы не пытались его завуалировать: «монархия – предпочтительная форма государственного устройства», пусть и политически на данный момент не воплотимая (ОСК). Как детдомовский подросток мы так и будем «мамкать», хватаясь за каждую случайную юбку, вместо того чтобы учиться математике, физике и выживанию в жестоком взрослом мире. И едва встретившись с сильным властным кулаком, мы легко опознаем в нём «сакральность», а то и прямо царственную хватку.

А так свят каждый человек, спасающийся в Иисусе Христе. Каждый несёт собственный крест как может, но на пороге Царства Его мы оставим все земные и силы и слабости, и не будет там ни царя, ни солдата, ни эллина, ни иудея, ни раба, ни свободного.

Юрий Эльберт