Вера Диккенса

Энгус Уилсон, знаменитый в Англии специалист творчества Чарльза Диккенса в своё время писал о нём так: «Викторианская эра была предшественницей нашего века мучительного душевного разлада. Внешне самоуверенные, полные оптимизма и жизнерадостности, стойкие в своих этических нормативах, почти все викторианские художники испытывали в тоже время глубочайшую скрытую тревогу и чувство вины. И, пожалуй, никто не выразил противоречие своей эпохи и чувство вины с такой полнотой, как Чарльз Диккенс».

Диккенс был человеком, всецело обращённым к Христианству. Таким его сделала во многом его няня, замечательная девушка, которая привила ему не только жажду веры, но и любовь к народным сказкам, к «Тысяче и одной ночи» и к другим замечательным сказочным произведениям. Она же водила его в храм, и с ней он ходил слушать проповеди и молился. Но храм был не только местом его радости, он был и местом его страхов. У Диккенса вообще было очень много детских страхов. И он даже во взрослом образе считал, что преуменьшать детские страхи не следует. Это сочетание игры и страха понятно современным родителям, которые начитаны в вопросах детской психологии. Но оно, как считает Энгус Уилсон, является основой детских фантазий, и во многом оно проявлялось в его посещениях храма. Диккенс любил церковь. Рождество было его любимейшим праздником и любимым временем. Тогда в доме воцарялось веселие и дружелюбие, к которым он так стремился и которых искал.

У Диккенса была большая семья, его семья читателей. И эта семья была для него неким идеальным миром, подобно миру верующих. Но миру церкви в целом, а не в частности. Потому что в частности Диккенс всегда был против навязываемых детям нравственных поучений ханжеского характера. Диккенс испытал викторианскую заповедь «Полагайся сам на себя» и видел ложность такого отношения в церкви. Поэтому нередко в храмах его романов холодно, неуютно; но туда же и стремятся люди, для чтобы встретить Христа. Потому что Христос по Диккенсу, совершенно не похож на свои храмы и не похож на тех людей, которые на Земле Его представляют. Диккенс очень остроумен, и в его замечаниях о том, как он ходил в храм в юности, в детстве есть очень много тонкостей и доброго смеха. Так он пишет: «И начался сбор пожертвований, что меня сильно встревожило, поскольку у меня были карманные деньги».

О своей няне он пишет так, цитата: «Некая особа. Интересно, попала ли она после смерти на небо и как ей это удалось? Пела мне вечерние гимны, и я плакал в подушку». Нянечка водила юного Диккенса на проповедь. Но на проповедях постоянно говорилось об адском мучении, об адском пламени и тому подобных вещах, о которых так любят говорить бездарные пастыри, пугающие народ. Клайв Льюис когда-то замечал по этому поводу, что «протестантские проповедники в течение трёхсот лет пугали людей адскими муками. Все тряслись от ужаса, (замечает Льюис), но никто не менялся». Впрочем, няня сыграла в жизни Диккенса большую роль и благодаря ей, её религиозному труду в отношении ребёнка, в его душе зародилась вера, которая жила в нём до самой смерти, хотя Диккенс с большим скептицизмом относился к верующим людям, приходящим в баптистскую часовню, которую он посещал сам. И в последствии, с большой долей смеха писал об этом так, цитата: «Летними вечерами, когда цветы, деревья, птицы, а вовсе не проповедники манили моё детское сердце. Женская рука хватала меня за макушку, и в качестве очищения перед вступлением в храм меня принимались скрести что есть сил от шеи до корней волос. После чего, заряженного мыльным электричеством тащили томиться словно картошку в застойных испарениях громогласного кипятильника и его паствы. И парили там до тех пор, пока моё слабое разумение окончательно не испарялось из моей головы. В означенном жалком состоянии меня выволакивали из молитвенного дома и в качестве заключённого принимали, вытягивали из меня: что имел проповедник-кипятильник, когда произносил свои в-пятых, в-шестых, в-седьмых? И всё то продолжалось до тех пор, пока преподобный кипятильник не становился для меня олицетворением какой-то мрачной, гнетущей шарады. Меня таскали на религиозные собрания, на которых ни одно дитя человеческое, исполнено ли оно благодати или порока, не способно не смежить очи. Я чувствовал, как подкрадывается ко мне и подкрадывается предательский сон, а оратор всё гудел и жужжал, словно огромный волчок, а потом начинал крутиться и в изнеможении падал. Но тут, к великому своему страху и стыду я обнаруживал, что упал вовсе не он, а я. Я присутствовал на проповеди кипятильника, когда он специально адресовывался к нам, к детям. Как сейчас слышу его тяжеловесные шутки, которые ни разу нас не смешили, хотя мы лицемерно делали вид, что нам очень смешно. Как сейчас вижу его огромное круглое лицо, и мне всё ещё кажется, что я гляжу в его рукав вытянутой руки, словно это большой телескоп с заслонкой. И все эти два часа безгранично его ненавижу!» Действительно, длинные проповеди и всевозможные нравственные поучения были главными пугалами детства Диккенса. И он рассказывает об этом в своих воспоминаниях, в своих романах как о невероятной скуке, невероятном насилии над ребёнком и вообще над мыслящим человеком, имеющим сердце.

У Диккенса часто передаётся в романах это ощущение затравленности, которое Диккенс находит прежде всего в храмах. И в этих храмах он видит, что люди живут не так, как должны были бы жить христиане. Но понимает, что прихожане храмов –  это не тот идеал, ради которого христианство существует. И этим удивительным, необыкновенным чувством Диккенс славен как христианский проповедник, который в своих романах передал удивительную красоту Христианства, удивительную красоту Рождества, свет и милосердие тех людей, которые по-настоящему обращаются к Богу. Часто даже из совершенной грязи, как обратился к нему Скрудж из рождественской песни и обрёл то, ради чего существует мир.

Артем Перлик

Иллюстрация Маргариты Керв