Запоздалые тезисы о богослужебном языке

Меня давно просили отреагировать на Тверские события, но целый месяц этой темы я избегал. Просто очередной виток спора, переводить или не переводить богослужение со славянского на современный русский, обычно уже не вызывает ничего, кроме головной боли.

Тем не менее, тезисы эти «запоздали» не потому, что не были написаны в самый разгар дискуссии (она как эпидемия коронавируса, то затухает, то разгорается, не поймёшь). Они опоздали минимум на 100 лет, прошедших с Поместного собора 1917 года. И странно, что вновь и вновь приходится их проговаривать.

1. Проблема ЦСЯ не в непонятности, а в полупонятности.

Знакомая лексика, хотя бы на уровне корней, не складывается в осмысленные предложения. Причина очевидна: мы на славянском языке не говорим, не так много и читаем; грамматические конструкции, а также «ложные друзья переводчика» – не то что забываются, но уходят в тень. То же самое будет и с английским, если год-другой его не практиковать.

Таким образом, если спросить человека, о чём шла речь в тропаре или каноне, он правильно назовёт имя святого, упомянет «грех», «подвиг», «благодать», ему поможет общая эрудиция и знания о празднике из календаря… Но эти слова присутствуют едва ли не в любой молитве. В чём тогда разница?

Доказательство этому: канон и кафизмы, читаемые на заутрене. Единственная изменяемая часть богослужения, единственное «новенькое» на этот вечер. Но постоянные прихожане начинают ходить, разговаривать, в начале канона выстраиваются в очередь на помазание. В чём проблема? В дикции клирошан? Да ладно, особенно если речь о кафедральном соборе! Воцерковлённые братья и сёстры плохо знают ЦСЯ? Как можно оскорблять их подобным предположением!

Однако факт простой: новый текст на славянском воспринимается трудно. Зато, когда перед девятой песней диакон возглашает «Богородицу и Матерь Света в песнех возвеличим…», все встают, иногда опускаются на колени и начинают, умилительно фальшивя, подпевать «Честнейшую».

А ведь это не просто «сакральные слова», не магическая формула. Молитва – наше обращение к Богу, наш диалог с Ним. Как можно недопонимать его? Иногда кажется, что лучше богослужение было бы вовсе на древнеарамейском. Все вооружились бы словарями и не питали бы никаких иллюзий.

Но это вполне соответствует духу сегодняшнего клерикализма: когда между человеком и Богом выстраивается иерархическая лестница посредников. Облеченный благодатью батюшка, ЗА ТЕБЯ прочтёт незнакомое ему имя в алтаре (на панихиде или молебне то же самое сделает старушка или алтарник), святой ЗА ТЕБЯ попросит милости у Бога (после того, как покушаешь земли с его могилки). А уж архипастырь или патриарх – не только за тебя, а за всех членов поместной церкви, за народ, нацию, святую Русь! И с одной стороны, это как бы демонстрация соборности и любви, страдает ли кто из вас – сострадают все, с другой же достаточно вспомнить, какую во всём этом роль играют деньги.

Разумеется, это не лишает человека полностью личного опыта богообщения. Когда у человека болит живот, он напрямую обращается: «Господи, спаси!» Но в обыденности церковной, чувство Божиего присутствия (а может быть и сама вера в Него) всё более вытесняется в дальние углы души чувством вины. Ну кто ты такой в сравнении со святым Симеоном Столпником, годы проведшим на коленях?

Но если молишься не сам, а поручаешь это другому, нет разницы, какие слова прозвучат.

2. Перевод богослужения на русский язык нужен как внешним (захожанам), так и внутренним (воцерковлённым). Хотя последние в этом никогда не признаются.

Недавно ВЦИОМ (говорят, что по заказу Преображенского братства) провёл телефонный опрос среди случайно выбранных людей, и 75% из них высказались за перевод богослужения на русский язык. Более того, 51% заявили, что не ходят в храм регулярно, но возможно ходили бы чаще, если бы служба была на понятном русском.

О. Андрей Кураев, комментируя новость, проворчал, что это всё равно что спрашивать сибиряков о работе петербургского такси. Да, они бывают в Питере раз в несколько лет, и что с того… Как прагматик он прав, но горько слышать подобные слова из уст того, кто долгие годы считался лучшим миссионером РПЦ.

Да, перевод богослужения на русский был бы откровенно популистским шагом, адресованным внешнему обществу. И что с того? Мало ли мы делаем иных популистских шагов? Зато нашлась бы хотя ещё одна драхма.

О том, какую пользу извлекли бы люди церковные, см. предыдущий тезис.

3. Не получается у того, кто заранее запрограммирован на неудачу.

На Масленицу я приобрёл в лавке обнову – «Молитвослов Великого поста», куда кроме канона Андрея Критского входили и повечерие, и Литургия Преждеосвященных Даров. Книжка стоила недорого, удобно помещалась в кармане куртки, а главное была выпущена издательством «Благочестие.ру». До того единственным их изданием в моей библиотеке были деяния Критского собора, от участия в котором РПЦ, как известно отказалась. «Ого, либеральная оппозиция», – подумал я.

Однако меня угораздило прочесть предисловие, после которого я в гневе едва не порвал книжку. Отказ от ЦСЯ – недопустим, кощунствен и невозможен, и …сама эта книга тому доказательство. Пусть читатель сам сличит славянский и русский переводы (с греческого очевидно) и убедится насколько первый лучше второго. Как говорится, no comments.

Этот же принцип можно экстраполировать и далее. Если заранее быть уверенным, что нет ныне таких святых людей, которые могли бы так же свято и поэтично сделать адекватный перевод, можно, не слушая браковать всех подряд. Несмотря на то, что уже существуют десятки перевод. Кстати, перевод «Благочестия.ру» был сделан ещё в середине XIX века в недрах одной из академий, и он весьма недурен.

4. Метод компрометации современного языка остаётся прежним: переход на личности.

После одобрения Поместным собором 1917 года частичной русификации богослужения, противникам этой позиции «повезло», если в данном случае можно так выразиться. «Не было бы счастья, да несчастье помогло». Идеи обновления подхватило ВЦУ, известное ныне под именем обновленцев. Которые в свою очередь сотрудничали с ГПУ.

Сколько было этих ВЦУ в 20-е годы, что слева, что справа! И карловчане, и григориане, и разных сортов националисты (те же липковцы), а где-то и отдельные приходы уходили в «полную автокефалию». Но все они мотивировались требованиями исключительно политическими. И только «живоцерковники» привлекали идеологию церковного обновления.

Другое дело, что и их проект начал вскоре дробиться, что их покровители-чекисты оказались к ним переменчивы… Но схему «Тучков изобрёл обновленцев исключительно для того, чтобы разрушить единство тихоновцев» всё же вряд ли следует принимать буквально. Да и с отношением советской власти было всё не просто. Есть мнение, что и Троцкий, и Луначарский, разумеется не будучи верующими сами, сочувствовали обновленцам эстетически – такой институт они готовы были бы терпеть в обновлённой стране. Конечно, всё это шло вразрез с заветами Ленина, который к тому времени слабел и политически, и физически, превращаясь в немощную «куклу».

У современных борцов с обновленчеством тоже существует свой жупел – «кочетковцы». Члены Преображенского братства, чудаки, почти юродивые, выделяющиеся коллективизмом и странным поведением. Так или иначе, информационная атака на них в 1990-е годы была подготовлена серьёзная. И центром атаки стал ныне весьма солидный …ПСТГУ, тогда ПСТБИ, проведший антикочетковскую конференцию и выпустивший сборник «Суд им давно готов» (преображенцы называют его «Суп им давно готов»). Вышла книга «Школа церковной смуты» с анонимными статьями, за которыми просматривалась Олеся Николаева; потом же матушка Ольга-Олеся выпустила и сборник повестей «Мене, текел, фарес» на том же самом материале.

На десятилетия у меня, как наверное и у многих, возникло раздвоение. С одной стороны, члены Преображенского братства – умные, готовые к дискуссиям люди, никого не затягивающие ни на какие катехизации и агапы, проводящие содержательные богословские конференции и выставки, выпускающие книги. Как правило гонимые или полугонимые (вспомним, например, Архангельский казус). Не просто ратующие за перевод богослужения на русский, но реально его сделавшие.

С другой стороны перед глазами встают скорая, куда каратели запихивают несчастного о. Михаила Дубовицкого, обколотого психотропами. Монахи Сретенского монастыря, бросающиеся под колёса. Странноватый о. Георгий неизменно в белой рясе. Настойчивое желание петь на службах по-русски, там где их об этом не просят. Наконец, Дворкин и Кураев, не устающие называть кочетковцев сектантами.

Так ли всё на самом деле? Или реальность смешалась с талантливой фантазией матушки Олеси Вигилянской?

Прежних ошибок кочетковцам не простят. «Невыгодно» прощать, ибо стигматизация решает все проблемы, избавляя от серьёзного разговора. Но и сами преображенцы словно в ожесточении стараются лезть на рожон: да, мы кочетковцы, мы одни воины в поле – за наследие новомучеников и богослужебный русский.

5. Тверская смута – борьба между слоном и китом.

Помните детскую загадку: если кит встретится со слоном, кто кого одолеет? Правильный ответ в том, что в естественной среде эти два тяжеловеса встречаться не должны. А всё-таки, ради эксперимента…

В Тверской истории кажется, что священноначалие решило пронаблюдать битву между слоном и китом.

Митрополит Савва (Михеев) сделал в Москве блестящую карьеру. Был хиротонисан во епископа Воскресенского, то есть викария Московской епархии, и благополучно пробыл им порядка восьми лет. Затем как будто пошёл на повышение: сменил в должности Управделами Патриархии Петербургского митрополита Варсонофия (Судакова), но увы ненадолго, на несколько месяцев. И был перемещён из Москвы в Тверь.

Тверью до этого правил престарелый митрополит Виктор, ныне отправленный на покой. При владыке Викторе сложилось окружение, фигурировавшее в медиаскандалах в качестве «голубой мафии». Митрополит Савва прибыл в Тверь с намерением расчистить авгиевы конюшни, и сразу уволил из кафедрального собора несколько пререкаемых фигур. Под запрет эти батюшки не попали, но были направлены возрождать малые приходы. Вероятно, перестановки произошли и в других крупных храмах, чем Владыка нажил врагов.

В Твери ещё задолго до назначения Вл. Саввы, существовала «кочетковская» община. Точнее это был обыкновенный приход, притом, как в таких случаях нередко бывает, на горячем фронте – при больнице. До поры они не мозолили глаза, но теперь симпатизанты прежних священников пустили слух: наших правильных духовников уволили из собора, чтобы передать деньги кочетковцам. Логики не видно: ведь кочетковцы остались на прежнем месте.

Тут и поступило благословение Патриарха при желании и благословении местного архипастыря читать Евангелие во время литургии на русском языке. И владыка Савва единожды позволил себе (!) это. Ещё он произносил тайносовершительные молитвы – разумеется на славянском, но вслух, как и сам Святейший.

В результате получил гвалт, сбор подписей под петицией на ступенях собора и настоящую войну, продолжительностью в месяц. На Ютуб-канале епархии выставлено видео встречи владыки Саввы с прихожанами. Ему открыто хамят, называют вместо «Владыка» – «эй, митрополит». Аргументы его оппонентов безумные, что-то из квантовой биоэнергетики, которую якобы способен «регулировать» ЦСЯ. Но состав оппозиции впечатляющ, подкреплён ораторами-общественниками из Москвы.

Я смотрел и испытывал дежавю. Конечно, точно так же травили епископа Пармена защитники Дунюшки. Такие вещи не происходят спонтанно, но под бдительным оком имущих светскую и церковную власть. Вот и в отношении владыки Саввы не покидает чувство: «подставили». Посмотрит Патриархия, и отзовёт своё благословение на русификацию, а неугодный архиерей сделается по-настоящему опальным. Кто бы кого ни одолел кит слона или наоборот, трибуны всегда останутся в выигрыше.

Юрий Эльберт