Земную жизнь пройдя до половины

Тридцать лет назад, в феврале 1990 года, школьником-подростком, я крестился. Крещение – второе рождение, начало новой жизни.

Как человеку пишущему, мне интересно подытожить, что читал, чем интересовался я за это время, и что сам писал и говорил.

Напрашиваются пять периодов, которые весьма условно я для себя называю так: трепетно-неофитский, догматико-святоотеческий, миссионерский, «свободного богословия» и «усталости». Не хочу уточнять временные рамки, между периодами не было чёткой границы, какие-то особенности тянулись и по следующей ступени как длинные нити… Вот и сейчас, как мне кажется, на исходе период четвертый и надвигается пятый.

Первый период трепетно-неофитский. Каждое сказанное в церкви слово – священно. На православные темы я писать не дерзаю. Коротенькая справка о празднике Благовещения требует непременного благословения священника. Исказить слова батюшки, даже исправить речевую нелепость при подготовке проповеди к печати – едва ли не кощунство! Ведь пастырь на амвоне не просто говорит, что вздумается, он апостол, он ангел на камне, отваленном от Гроба Господня.

Круг чтения. Как ни странно, в это время в него входит много сложных книг. Дважды «на дыхании» прочитана Библия, пошел и третий круг, но остановился где-то в пророчествах Ветхого Завета. «Точное изложение Православной веры» Иоанна Дамаскина, Феофан Затворник, Василий Великий, Григорий Богослов, обязательно Добротолюбие. А рядом русская философия. Многое было непонятным, но и до поры и не требовалось понимать, происходило погружение в новую среду, прикосновение к священным словам.

Другая сторона – всевозможные брошюры, так популярные в 1990-х. «Первые шаги в храме», «Отношение Православной Церкви к… (всему чему угодно, например к футболу)», Рафаил (Карелин), Алексий Мороз, Михаил Ходанов… Кураева в ту пору ещё выходило мало. Конечно «Закон Божий» о. Серафима (Слободского). Книги о современных старцах меня как-то миновали, зато любимы были всевозможные патерики, короткие истории вроде «Луга духовного». Вероятно тогда я и прочёл притчу о гордом книжнике, который сначала отрицал авторитет своего духовника, потом Предания, потом Писания и наконец Бога. Но ни тогда, ни сейчас я эту притчу к себе не относил и не отношу.

Второй периоддогматико-святоотеческий назван так конечно с иронией. Есть у батюшек такая поговорка: «У святых отцов всё написано — что спрашиваешь меня, открой и посмотри».

В ту пору для меня на все духовные вопросы существовала «правильная православная» точка зрения и все остальные – неправильные. Из противосектанстких книг я знал, что Писание бывает туманным не для одного меня, что возможны ошибочные его толкования. И тем не менее все вопросы давно решены, церковным Преданием, значительную часть которого составляют труды святых отцов, преимущественно богословов первого тысячелетия. Для их понимания может быть нужна какая-то герменевтика, но никакого нового творчества не требуется, всё решено. А то что не решено (вроде вопросов медицинской этики) принимается соборным разумом (как раз в ту пору были приняты «Основы социальной концепции РПЦ».

Формально это верно: Предание – та часть церковного опыта, которая принята соборным разумом, то есть едиными усты и единым сердцем – всем Телом Христовым. Другое дело, где граница Предания. Этот вопрос казался малоинтересным (где-то там), и уж вовсе не ставился вопрос о том, растут ли на поле Предания плевелы вперемежку с добрыми злаками.

Соответственно основной метод богословствования для меня в то время: открываем какой-нибудь цветник, сборник и находим святоотеческую цитату. Спорить с ней нельзя, немыслимо. Размышлять можно лишь над тем, как применить её к собственной жизни. На практике это нередко сводилось к стандартным гомилетическим формулам, которые я тоже жадно впитывал как «единственно правильные». С амвона, как мирянин, конечно не произносил, но как журналист вёл колонку в светской газете – как раз именно этим путём.

Круг чтения на этом этапе – преимущественно учебники для семинарий. Догматика (конечно, я рос на лекциях Осипова, но был на моих полках и Макарий (Булгаков), и другие), патристика (по преимуществу именно учебники, а не тексты самих отцов). Очень увлекала история Церкви, ибо она представляла собой блестящие победы одних – канонизированных святителей и благочестивых царей, над другими – заведомыми злодеями и еретиками. История тоже давала ответы на вопрос «как правильно».

Давала их и политическая православная публицистика. Медведева и Шишова били в набат, спасая детей от разврата и ювенальной юстиции, неразделенная ещё «Русская линия» рапортовала из Сербии о наступлении мирового зла и т.д.

Русская философия и классическая литература воспринимались так же через призму «ересь – не ересь».

Отдельной любовью на этом этапе было сектоведение. Я собрал все книги и сборники Дворкина и о. Андрея Кураева, читал сайт Ириней.ру, соответствующие разделы форума Кураева. Тексты Дворкина, написанные с иронией, воодушевляли меня наглядностью: что правильно, что неправильно. Впрочем, они же дали моему уму и отличную прививку: при столкновении с сектантскими тендециями в церковной жизни, не принимать их за чистую монету.

Второй период был как бы моим «личным средневековьем». Глядя со стороны, скептик назовет его «мракобесным», но это отнюдь не так. Мысль не была скованна схемами, она ещё просто не переросла их. Но это было уже нечто самостоятельное, какое-то строительство, пусть пока из модулей лего.

Третий периодмиссионерский. Наступает с пониманием того, что церковные знания нельзя копить просто так, их нужно транслировать, прославляя Бога. Авторитет святых отцов, монахов, живших полторы тысячи лет назад, не отрицался, но как бы отодвигался вдаль ради более близких опыту, насущных проблем.

Какую-то публицистику я печатал и на предыдущей ступени, но то были скорее комбинации уже изготовленных кем-то кубиков. Теперь над православными текстами (репортажами, зарисовками, богословскими размышлениями), я работал уже как над обычными светскими, и не бегал с каждым листком благословляться у человека в рясе. Хотя, разумеется, тщательно проверял все цитаты по Писанию и отцам, и конечно избегал в богословских текстах «я» — первого лица единственного числа.

Круг интересов в то время можно охарактеризовать формулой «православие и…» Православие и русская литература (шеститомник Дунаева до сих пор занимает почетное место на полке), православие и наука (как союз против лженауки плюс «естественное богословие»), православие и педагогика, православие и политика.

Новая любовь – церковное краеведение. Пока лишённое всякой критики, умиление вызывали сами факты: по улицам нашего города ходил такой-то батюшка, был награждён палицей или митрой, в годы гонений стал если не мучеником, то исповедником.

Как раз в те годы произошло воссоединение с РПЦЗ, что подстегнуло новую волну интереса к Православию русской эмиграции.

Конец третьего периода – первые годы правления Патриарха Кирилла и мой переход на церковную работу.

Четвертый период – период «свободного богословия». В это время в моих церковных текстах наконец прописывается «я». И это «я» твердит о том, что пора избавляться от пут «академического богословия». Что в богословии главное – живой опыт общения с Богом. Он может быть ошибочным, «прЕлестным», на двойку, на тройку, но он то, что у человека есть.

Примерно к последней трети этого периода в печати вновь появляется Юрий Эльберт. Номинально он существовал и лет за 10 до того, но в основном как автор политической рекламы ради подработки на выборах. Теперь он сам берётся за реализацию своей концепции живого и свободного богословия.

Круг чтения в это время – в основном «оппозиционный» православный интернет. Попытка увлечься западным христианским богословием, как католическим, так и всевозможным протестантским. Среди православных предпочтение отдается «записным либералам» — отцам Николаю Афанасьеву, Александру Шмеману (особенно «Дневникам»), Павлу Евдокимову, за живость мысли – уже покойному владыке Антонию Сурожскому. Увлечение и светским религиоведением – той его ветвью, что имеет дело с термином «постсекулярность». Плюс стандартный набор современного русского либерала: урбанистика, экономика Европы и Азии и т.д.

Иное звучание приобретает и церковное краеведение. Теперь в нём ищутся не столько святые фигуры, сколько «неправильные», страждущие, ошибающиеся.  На этой волне парадоксально просыпаются симпатии и к фигурам противоположного лагеря, правда не современникам, а усопшим – вот, они тоже ошибались!

Пятый период ещё не наступил, но ощутимо его приближение – период усталости. В прошлом году Батюшка Лютер, открывая телеграм-канал, дал хорошую формулировку: мы занимаемся проблемами до сих пор нерешенными, но ушедшими в прошлое.

Например, спорами об использовании в богослужении современного русского языка. При всём благородстве спорящих сторон, кому это всерьёз поможет? Сами мы славянский давно выучили, неофитов же именно славянщина (у католиков – латынь) и привлекает, как и нас самих в молодые неофитские годы. Никто же всерьез не верит, что душа человека перевернется, когда тот услышит на богослужении случайное чтение Евангелия. Ныне и Евангелие доступно, и культура чтения иная, и телеканал «Союз», кстати, есть…

Таковы же и мечты об идеальной приходской общине (которая не получалась даже у апостолов), о восстановлении монархии, что поведёт Россию по особому пути. О женщинах в алтаре, о постах (которые давно перестали нами восприниматься всерьёз). Об объединении с Католичеством.

Нам самим всё это не нужно, во всяком случае не обязательно. Обязательны лишь принципы, менять которые мы, как записные интеллигенты, не имеем права. Но от принципов всё чаще остаются лишь оболочки.

Потому все более ссыхается и академическое богословие, главной темой которого в ХХ веке сделалась экклесиология – вопрос о границах Церкви. Академическое богословие «-надцать» веков возводилось в борьбе с еретиками, что нового оно может сказать о тех, кого таковыми считает? И в то же время мы понимаем, что и сами не идеальны, а «всякий, кто призовёт имя Господне, спасётся» — по обетованию.

Но ведь вера в Бога, живой опыт общения с Ним никуда не исчезли? То самое, что служило главным импульсом на предыдущей, четвёртой ступени? Конечно, вера всё та же или даже крепче. Если приближается боль, страдание ближних или иная беда – руки сами берут Псалтирь и зажигают свечу. «Господи, спаси!» А бывает и иначе, что от сердца воздохнёшь: «Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе!» И «Верую, Господи, и исповедую» произносится перед Таинством с прежним горением…

Просто опыт живого общения с Богом есть не только у меня. Он есть и у тех, кто так или иначе оказался в стане моих недругов. И у моих мало-, а то и не-церковных близких и друзей. И у святых конечно. Потому быть может лучше не столько говорить о своем опыте, сколько слушать – а это так непросто. Но вероятно более реально, чем оцеживать комаров – с помощью сложнейших практик контролировать помыслы-прилоги.

Что же дальше? Мне за сорок, это время называют «средним возрастом». По нынешним законам я должен проработать ещё столько же, сколько я уже накопил трудового стажа (со старших классов школы). Соответственно, прожить ещё тридцать лет – немного перейти пенсионную планку. Раз правительство верит в такую возможность для меня – наверное доживу.

Но куда дальше поведут меня ступени? Веру я не потеряю — это всё равно что перестать существовать, рассыпаться на атомы. В секту не уйду (как минимум потому, что изрядно насмотрелся на религиозное невежество). Вот только церковные статьи, книги, новости читать становится всё скучнее…

В заголовок статьи я вынес слова героя Данте, после которых античный Вергилий повёл его в ад. Дантовский ад – окаменевшая история, сплошные аллюзии на античность. Там Гомер и мудрецы, там сладострастница Клеопатра, там флорентийский мафиозо, там папа-еретик, а их шугают легендарные кентавры и Минотавр. Все персонажи, как и сам автор, создававший «Божественную комедию» обращены к прошлому, зациклены на нём. О прошлом рассуждают и в раю.

Было бы адом увидеть в будущем Церкви такое окаменение, постепенно, от отсутствия содержания обрастающее сказочными гарпиями, кентаврами и прочими кошмарными фантазиями, нередко объяснимыми с позиций доктора Фрейда. Даже и дантовский ад – возможно лишь выдумка грешных душ, не видящих выхода из своего греховного состояния (отсюда и образы античности, как наиболее близкие культуре их времени).

В конце «комедии» Данте герой видит Свет. Свет светит во тьме, и так будет всегда, куда бы ни вели ступени нашей «духовной эволюции». Разглядим ли мы его в суете, через линзы фарисейской гордости, через шум церковного официоза – всё зависит от нас.

Ради этого предстоит прожить другую половину.

Юрий Эльберт