Знание как служение

Кассиодор, секретарь короля остготов Теодориха, основывает около 554 года известный монастырь Вивариум, где основным занятием иноков были ученые труды. Современное Кассиодору направление монахов бенедиктинцев вслед за святым Бенедиктом Нурсийским также считало что главная обязанность монахов – не физический труд, а забота об умственном и духовном развитии. Но в Вивариуме Кассиодор создает подлинную обитель ученых иноков, для которых послушанием были научные и творческие занятия. Сам Кассиодор больше десяти лет жил в Константинополе и был знаком с мыслью святых отцов о важности образования и творчества, и потому он постарался принести западному монашеству именно эту идею важности умственного труда.

Само отношение к труду было разным в течении веков. Так в античности физический труд считался уделом рабов, а подлинно важным был труд умственный. Христианство вернуло физическому труду равный с умственным статус, но теперь отцам приходилось защищать важность творческих и ученых занятий. Ведь в классическом средневековом обществе под подозрением находился всякий кто не трудился руками. На людей образованных смотрели с недоверием и потому отцы полагали много сил чтобы явить миру важность умственного труда. Эта традиция ученого монашества до сих пор существует в западном христианстве, но совершенно утрачена в современной России, где все монастыри трудовые и нет среди них такого, где инок мог бы спокойно заниматься патрологией, английским языком или литературоведением.

И по прежнему святые отцы говорят о важности творческого труда, но мало кто слышит их. Впрочем, тем, кто ищет подлинно святоотеческую традицию все равно, пусть изредка, но встретится священник, который понимает, почему писатель Сергей Довлатов говорил, что никогда не станет терять время на починку трубы от колонки отопления. И такое понимание может стать камертоном, по которому мы узнаем, знает ли стоящий перед нами священник о важности мировой культуры как о месте, где людям дано умножать красоту Господню.

Историк Георгий Митрофанов пишет:

— В 90-е годы, когда встала необходимость заполнить открывающиеся храмы, нас буквально захлестнула волна дремучих священников. Мало того, что они не имели никакого богословского образования, даже культурный уровень их был низок. Увы, это и сейчас случается.

Я часто думаю, глядя на студентов (а преподаю я в Духовной академии уже тридцать лет), почему они такие испорченные, почему их ничто не интересует?! Поразмышляв, понял недавно, что они вовсе не испорчены, а просто не развиты. У них не развилось понимание Христианства как чего-то в достаточной степени сложного, а главное – обязывающего человека что-то делать, — констатирует священник Георгий.

Знание мировой культуры и разнообразия форм выражения Христианства помогает ощущению вселенскости церкви. К сожалению, это чувство вселенскости почти не входит в восприятие большинства верующих РПЦ, где на всякого любящего разнообразие культур смотрят как на опасного психа, и искренне считают, что возможна одна единственная культура, в основании которой лежит мифическая древность Руси, никогда в реальности не бывшая старина, к которой обращен взгляд верующих.

Между тем, Церковь – не в том, чтобы быть обращенной в прошлое. Она – свидетельство истины в любой эпохе, а не музей, который посещают бородачи в черных рубашках и их вечно беременные, подчиненные жены.

Такая картина способна радовать только извращенцев, садистов и тому подобную публику. Что в действительности и происходит.

Наталья Трауберг вспоминала:

— Была тетка, которая говорила, что жгли не людей, а еретиков. Я рассказала отцу Станиславу. Он прыгал и кричал: «Откуда вы в России таких берёте?».

А берутся они вот откуда: церковь в сознании верующих РПЦ – не Вселенское Царство Троицы, а крепость, где засели представители их народа.

То есть, – церковь для них – коллектив.

А коллектив, как замечала Трауберг имеет два свойства:

1) отторжение»чужих»;

2) требование радостности (псевдо–радости) от своих членов.

Но радости в психопатии и фанатизме нет, потому все тут и выкручиваются, как могут, чтобы продемонстрировать Христианство там, где все также живут позорные страсти.

А свойство серого человека, как пишет Ольга Седакова: «Подозревать все, что не низко, не мелко, не обыденно».

Отказаться от серости – это выйти из клетки средневековой ложности, где красивое = мое, из моей деревеньки.

Сказка и Евангелие постоянно говорят нам, что настоящесть всегда возможна, и верность и жертвенность и благородная чистота отношения, сколько бы взрослые и солидные люди ни смеялись над всей этой красотой, которую они никогда не имеют…

Сказка, подобно Евангелию, помогает всегда быть выше всего приключающегося и глубже боли знать о конечности и бессилии зла.

Так и сказочник Джон Толкиен пережил множество больших и малых огорчений и трудностей, но он знал, что ничто не в силах отменить изначальную хорошесть нашего мира, и это особое ви́дение добрых он черпал в сказке и церкви, убеждая сына, что для истинного понимания мировой красоты «Нам лучше причаститься не один раз в семь дней, а семь раз подряд», ведь всю сказку, чудо и красоту бытия мы пьем со дна евхаристической чаши!

Один добрый человек рассказывал мне, что после книг отца Георгия Чистякова он задумался о крещении, но катализатором была песня «Серебро Господа моего» Гребенщикова.

А что есть культура тех же кельтов христиан Ирландии, как ни чудесная сказка, полная смыслов и красоты? Сказка, помогающая увидеть главное там, где большинство верующих оказывается слепо.

Сказка и оказывается Христианством, а Христианство выражает себя в поэзии. Потому что о том, что восхищает, следует не писать трактаты, а петь и хвалить!

И здесь будет уместно процитировать некоторые фрагменты из Послания к людям искусства, написанного Папой Римским Иоанном Павлом II:

— Бог призвал человека к существованию, вверив ему задачу быть творцом…

Чем лучше художник сознает свой «дар», тем больше он склонен смотреть на самого себя и весь тварный мир взглядом, способным к созерцанию и благодарности, вознося к Богу гимн преклонения. Только так можно до конца понять самого себя, свое призвание и миссию…

Тот, кто обнаруживает в себе эту искру Божию художественного призвания — призвания поэта, писателя, живописца, скульптора, архитектора, музыканта, актера и т. д., — одновременно открывает определенную повинность: нельзя растратить этот талант — его нужно развивать, чтобы он служил ближнему и всему человечеству…

Иларий Пиктавийский, Амвросий Медиоланский, Пруденций, Ефрем Сирии, Григорий Назианзин, Павлин Милостивый (епископ Ноланский) и другие содействовали развитию христианской поэзии, часто отличавшейся высоким уровнем, не только богословским, но и литературным. Их поэтическая программа основывалась на формах, унаследованных от классиков, но черпала из чистого евангельского источника, что точно выразил святой поэт из Нолы: «Единственное наше искусство — вера, единственная песнь — Христос»…

Даже тогда, когда художник погружается в мрачнейшие бездны души или описывает ужасающие проявления зла, он так или иначе становится голосом всеобщей жажды спасения…

Мир, в котором мы живем… — нуждается в красоте, чтобы не погрузиться в отчаяние. Красота, подобно истине, пробуждает радость в человеческих сердцах, и это драгоценный плод, это то, что создает связь между поколениями и соединяет их в единодушном восхищении!..

Церковь нуждается в искусстве.

Посмотрите, сколько в этих словах подлинной мудрости. Сколько в них церковного богословия творчества. Но, когда верующие из РПЦ слышат слово «католик» и «Папа Римский», они воспринимают их как ругательства, как обьект атаки.

Между тем, для святых отцов древности было очевидно, что божественную красоту следует собирать со всего мира, и, по выражению Григория Богослова – приносить в храм Троицы. Этим храмом является и Вселенная. И церковь в ее подлинном измерении. И сердца тех, кто вместил в себя Бога.

Я встречал среди верующих РПЦ подлинно высоких людей, а лучшие из них были теми, кто пошел по важнейшему святоотеческому пути: не делить мир на «свое» и «чужое», но на «непричастное Богу» и «помазанное Его Духом».

Ведь и Церковь – всегда Вселенская, в ней нет места разделению, хотя в душах людей его так много. Но возможно для каждого стать таким, который как дитя Господне принимает в наследство всю существующую красоту, хотя такой путь и связан с болью рождения из нас нового человека.

То, что не умерло, не воскреснет – и разум верующего человека должен стать похожим на разум тех, кого он призывает в молитвах. Все они – святые и праведники – прошли тот же путь.

Путь, о котором лучше всего можно сказать сказкой или песней.

— Мы словно в легенде очутились, мистер Фродо, в одной из тех, что берут за душу, в них столько страхов и опасностей, порой даже не хочется узнавать конец, потому что ни верится, что все кончится хорошо.

Как может все снова стать по прежнему, когда все так плохо?..

Но в конце, все проходит, и даже самый, непроглядный мрак рассеивается, грядет новый день, и когда засветит солнце, оно будит светит еще ярче.

Такие великие легенды врезаются в сердце, и запоминаются на всю жизнь, даже если ты слышал их ребенком и не понимаешь, почему они врезались.

Но мне кажется, мистер Фродо, я понимаю, понял теперь, – герои этих историй, сто раз могли отступить, но не отступили, они боролись, потому что им было на, что опереться.

– А на что мы опираемся Сэм?

– На то, что в мире есть добро, мистер Фродо, и за него стоит бороться!

Иначе говоря – вы пришли на Землю для высочайшего – и да не будет мелкого в ваших сердцах!

Артем Перлик