К дню памяти Михаила Пришвина (ум. 16 января 1954 г.)
Мы с дядей растапливали печку. Искали бумагу, и он принёс из книжного шкафа томик некого коньюнктурного советского поэта, имя которого уже ничего не скажет современному читателю. «Вот как оканчивается книга, написанная ради денег и положения», — произнёс я. А дядя добавил, что таких авторов и в СССР знали только в кассе союза писателей, но никак не читатели книг.
И мне тогда вспомнился Чжуан Цзы, писавший несколько тысячелетий назад. Он нигде не работал, но его имя всемирно известно и любой может поучиться у него мудрости.
Важно то, кто ты перед Богом в вечности, а не какой чин и ранг ты получил в преходящей системе своего века за то, чтобы до самой смерти от всех прятать свой внутренний свет…
Был среди этих советских писателей и один совершенно незаметный (его даже не посадили и не расстреляли в сталинскую эпоху), воспринимавшийся тогда и сейчас как обыкновенный певец природы, но втайне от всех пишущий своё сочинение жизни куда как не о природе – Михаил Пришвин.
Отец писателя, также Михаил, занимался разведением орловских рысаков, но крупно проигрался в карты и был вынужден заложить имение, после чего умер, удручённый горем и разбитый параличом.
Вдова Пришвина Мария Ивановна осталась одна с пятерыми детьми на руках, в заложенном дважды имении, практически без средств к существованию. Но женщина проявила стойкий характер: не сдалась, сумела выправить финансовое положение семьи, сохранила имение и дала всем пятерым детям хорошее образование. И здесь можно заметить, что любовь будущего писателя к природе и путешествиям досталась ему от отца, а стойкий, несгибаемый характер (помогавший ему в совершении главного литературного труда его жизни) он унаследовал от матери.
В юном Мише никто не мог увидеть будущего писателя, настолько небрежно он учился, а в четвёртом классе вообще нахамил учителю географии, за что был исключён из школы.
Тогда Мишу отправили в Тюмень к бездетному дядюшке. Тот был рад племяннику и Миша впервые показал хорошие результаты в учёбе.
Революцию он встретил уже сложившимся человеком (в 43 года), и сразу отверг её, увидев всю её лживость, которую не видели ослеплённые идеей современники.
Пришвин трижды влюблялся: в юную немку, которая отвергла его ухаживания, в свою первую жену, которую так и не смог до конца полюбить, и в свою секретаршу, пообещавшую сохранить всё его наследие до последней буквы. С ней он сочетался вторым браком и жил счастливо до самой смерти. Она же заведовала музеем писателя.
Пришвин действительно любил природу, но эта любовь в его жизни была чем-то вроде побега от хмурой советской реальности, которая с самого начала была ему глубоко антипатична. Писатель никогда не заблуждался на счёт советской власти, в отличие от многих своих современников, и даже таких гениев как Маршак и Чуковский.
Во вторую половину жизни писателя у него появилось ещё два увлечения-побега: фотография и автомобили.
Он старался иллюстрировать свои книги своими же фотографиями и говорил об этом: «Возможно, я не самый профессиональный фотограф, но знаю одно: хотя профессионал, возможно, и сделал бы снимки лучше, однако, никогда не обратил бы внимания на то, что снимаю я».
Что же до автомобилей, то первой машиной писателя был грузовой фургон, который он называл «Машенька». В то скудное советское время у людей было обыкновение вводить автомобиль в свою семью и давать ему имя. Позже он обзавелся «Москвичом», на котором исколесил половину Советского Союза вместе со своими любимыми собаками.
Но всё это был его побег. Всё это были проявления его вовне жизни. А внутри себя он создавал удивительный труд, который в несколько раз превышает по количеству написанного его собрание сочинений, а именно – мудрый и глубокий каждодневный дневник, где он с точностью мудреца фиксирует все уродства советской власти.
Михаил Пришвин вел дневники всю сознательную жизнь: начал вести дневник в 1905 году, а последнюю запись сделал в 1954-ом. При жизни они опубликованы не были, и увидели свет лишь через тридцать лет после смерти писателя. Сам Пришвин считал их главным трудом своей жизни («главные силы свои писателя я тратил на писание дневников») и на публикацию не рассчитывал («за каждую строчку моего дневника — десять лет расстрела»).
Но он каждый день шел на этот риск, чтобы сказать то, что должно быть сказано о его времени. Ведь без этого желания сказать важнейшие и предельные мысли о всём случающемся – не может быть высокого писателя. Именно в этом удивительном и глубоком творении – дневнике – следует искать Михаила Пришвина. Именно тут он – тот, кем задуман Небом как писатель и человек.
Потому что сказать, назвать зло и серость своими именами – это указать на конечность и зла и серости перед лицом вечности. Оттого-то советская власть так страшилась направленных против неё текстов, по опасности приравнивая их к новейшим видам иностранного вооружения.
И Бог хранил писателя. Он не был схвачен. На него не донесли те, кто знал о существовании этого тайного сердечного труда. И так до нас дошли его заметки небывалой силы, которые будут потрясать читателя столько сколько существует время и опасность тоталитарных систем, подобных советской власти, да что там – эти дневники будут исполнять свою созидающую роль столько, сколько на земле вообще существует серость.
Чтоб не быть голословными, приведём несколько таких фрагментов:
*****
«Рабочий из Петрограда рассказывал, что там расстреливали рабочих, и каждый из осуждённых сам себе копал могилу.
– Когда это всё кончится? – спросили на собрании.
– Дайте, – ответил один, – по сто рублей, я скажу.
Собрали по сто.
– Соберите ещё по 50.
Собрали по 50
– Соберите по 25.
И так до 5 р. Когда дошли до 5, поднялся бунт и денег не дали больше.
– Вот вам все ваши деньги назад, – сказал обещавший ответить, вы теперь сами знаете: кончится, когда вы давать не будете…
*****
Чудаком называют человека до тех пор, пока он во внешней своей жизни живёт не как все, но как только заметят, что этот особенный образ жизни порождает нечто для сознания людей, чудак становится личностью.
*****
Человек не уважает себя, и потому нельзя быть искренним: не уважая себя, он твою искренность, обращённую к нему, считает или твоей ошибкой, или же глупостью. Вот почему замечаешь, что некоторые люди, слушая, глядят на тебя двойным взглядом.
В дневнике Пришвин выступает не только как писатель, но как мудрец, который замечает то, что другие люди видеть отказываются. Леонардо Да Винчи говорил, что есть три сорта людей: те, кто видят, те, кто видят, когда им показывают, и те, кто никогда не видит.
Пришвин живёт в стране слепых, в стране тех, кому удобно не видеть никогда, иначе они вообще не смогут жить в окружающей их действительности. Не имея дворца и радости они зовут свой сарай дворцом, а своё убожество называют приличной жизнью. Они врут сами себе. Они находятся в ситуации постоянного советского двоемыслия, и никогда не говорят себе правды.
Для кого же пишет Пришвин? Ведь у его дневника при жизни автора попросту нет читателя, и представить, что такой читатель появится – это рискнуть предположить, что антропологическая советская катастрофа окончилась, и что в стране появились нормальные люди. Пришвин верит в такой исход, но знает, что сам не доживёт до таких времён. Так для кого же он пишет?
Он пишет для самой истины, которая требует от него – сказать. А уж кто прочитает его дневники и книги – об этом знает только мелкий писатель, заключающий договор с издательством. Таких писателей, знающих, для кого пишут, в СССР было множество. И все они забыты, все они оказались годными лишь на то, чтобы книгами их топить печки.
А Пришвин в своём труде – жив. Его труд и сейчас востребован и будет нужен всегда, потому что всегда светлого человека окружает серость, которую он должен разрушить, разогнать своим светом, чтобы истина стала явной и для тех, кто может видеть, когда им показывают. Потому-то высоким книгам, как и душам, обещано бессмертие. И это бессмертие всегда настигает настоящего автора, потому что так всё и задумывалось быть на свете!
Артём Перлик
Иллюстрация Маргариты Керв