Молитва существует ещё и затем, чтобы вдумываться в то, что мы произносим. Перед причащением священник говорит за всех причащающихся прихожан о Боге: «Пришедший в мир грешных спасти, из них же первый есмь аз».
Думается, что ощутить себя первым грешником, – это уже благодатное состояние, для которого нужен опыт милосердия, и если человек не знакомый с такими вещами хочет прикоснуться к такому опыту, он может прочитать «Братьев Карамазовых» Достоевского.
Даже такая знаменитая на весь мир атеистка как Сьюзен Сонтаг говорила, что после этой книги она несколько месяцев летала.
А вырастают «Братья Карамазовы» из тех встреч Достоевского с оптинскими старцами, которые полностью перевернули его воззрения на жизнь и христианство, и привели к созданию образа старца Зосимы, подвижника и чудотворца, которого строгие и насупленные верующие считают подозрительной личностью, а те, кто ищут истину, подобно Алёше из романа, ощущают тем маяком, благодаря свету которого возможно прийти в Царство небесное.
Да, старцев преследовали епископы их епархии, и дело доходило буквально до ненависти, когда старцам запрещали проповедовать народу, но они всё равно нарушали эти запреты, и в ответ на возмущения архиереев отвечали: «Пою Богу моему, дондеже есмь!».
Да, невежественные монахи считали старцев колдунами, на том основании, что те творили реальные чудеса, да в придачу ещё и читали книги на греческом языке (святоотеческие книги), а невежественные монахи не особо верили в реальность других языков, что вообще было свойственно дореволюционной России.
Но народ шел к старцам во множестве, ехала к ним и интеллигенция, приезжали в Оптину и такие титаны культуры как Гоголь, уже упомянутый Достоевский, Константин Леонтьев, братья Кириевские и другие, менее известные, но тоже внёсшие свой вклад в мировую культуру люди, как, например, писатель Евгений Поселянин (впоследствии расстрелянный большевиками).
Святые оптинские старцы давали уникальные комментарии относительно русской и мировой литературы, творчества писателей и поэтов. Они умели оценить книги настолько мудро, что высота их мысли поражала и самих писателей и философов.
Человек не стоит на месте, — он идёт или к Богу или от Бога. Старцы помогали приходившим к ним писателям обрести свет, а они несли этот свет читателям.
В лучах веры всякое научное, философское, литературное знание драгоценно — ведь за всякой красотой нашего мира стоит не кто иной, как Бог. Потому многие оптинские старцы были широко образованы и постоянно пополняли свои научные знания.
Так, Нектарий Оптинский постоянно читал классику, ценил русских поэтов, разбирался в естественных науках и мог легко поддержать разговор с учёными и литераторами.
Отец Андрей Ткачёв пишет что: «Оптинские старцы до революции предсказывали время крайнего смешения понятий и советовали привить молодым людям вкус к хорошей музыке, живописи, литературе для того, чтобы хороший вкус стал противоядием против грядущей пошлости».
В современном российском церковном обществе можно нередко встретить непонимание необходимости творчества и науки. Но нам важно понять, что каждый раз, когда мы встретим верующего, который будет учить нас, что Пушкин и Шекспир не нужны, что мир без Моцарта и Баха не оскудел бы, или что святые не писали стихов и не любили классическую музыку, или что они не бывали учёными и писателями — то нужно знать, что такой человек говорит не от имени Церкви (которая считает иначе), а лишь только от дырки в своей голове.
Часто можно услышать, да и сами мы знаем, что Старцы говорят слова, в которых звучит Дух Святой. Но что это значит? Помимо дающей прозрение любви это значит, что такое слово рождается из предельной глубины души, и является плодом всего лучшего, что только есть в сердце человека. Любой Старец — поэт в том смысле, что он одновременно прозревает духовные законы и причины, по которым всё совершается, и выражает это словом, умножающим в бытии красоту. Потому здесь даже самое простое слово обретает небесный смысл, подобно как в кратких японских хокку классической поры Иссы и Басё.
Однажды к Амвросию приехал запутавшийся в себе последователь учения Толстого и сказал Старцу, что хочет посмотреть на него. И Старец отвечает только: «Смотрите». Но произносит всего одно это слово так, как великий поэт произносит стих — когда в сердце речи живёт благодать. И толстовец, никогда не слышавший, чтобы люди говорил как этот человек, обращается сердцем к вере.
Каждый святой — это ещё один поразительный вклад в богословие. Или — это живое богословие, выраженное со всей неповторимостью этого конкретного человека. И если мы обратимся к Амвросию и постараемся понять, какую истину самим собой проповедует он, то мы увидим, что он открывает нам жизнь как чудо и ликование, когда всякая крупица бытия интересна и значима, если только человек обращается к ней через Бога.
Старцы прозревали устроение людской души, их молитва творила чудеса, но главное, чем они отличались от прочих было в том, что они, старцы, и были настоящими христианами в замшелой и заплесневелой церковной жизни Российской империи, где, казалось, в храмах не было уже ничего живого.
Да, к тому же, тогдашняя Россия представляла собой две страны: страну крестьян (верующих), и страну интеллигентов-разночинцев и дворянства (которые в то время были почти поголовно атеистами, толстовцами, вольтерьянцами и т. д.)
А в Оптиной пустыни, в келиях старцев, эти две России соединялись в одну, потому что старцы одним свои видом, отношением, необыкновенной любовью, и, конечно, реальными чудесами, открывали атеистам из разночинцев и дворянства реальность христианства и ошеломляющую реальность Христа, который есть смысл и предел высочайшей человеческой мечты.
Розанов так писал об этом факте по поводу святого Амвросия: «Благодеяние от него льётся духовное, да, наконец, и физическое. Все поднимаются духом, только взирая на него».
В деле постижения мира как ликования Амвросий считал важнейшими обретение правильных мыслей через совет с духовными людьми и служение литургии. Так, одному священнику, который не выдерживал служить на бедном приходе, Старец ответил: «Служи каждый день литургию и все будет хорошо!».Так и произошло. Но священник не просто вернулся на приход, а воспрял духом, ему стало радостно делать то, что он делает. Впоследствии он тоже прославился как старец.
Старец Амвросий открывал людям жизнь как совершающуюся наяву сказку. И это потому, что именно такой ему открыл эту жизнь Господь — всё вокруг было живым и ярким в лучах Его благодати и жизнь постоянно имела смысл.
Однажды, будучи в Липецке, гуляя в соседнем лесу, он, стоя на берегу ручья, явственно расслышал в его журчанье слова: «Хвалите Бога, любите Бога…». Так творение открывалось Амвросию как вселенская литургическая устремлённость к Творцу.
А Достоевский замечал, что люди ждущие очереди на приём к Амвросию обыкновенно сидели с тревожными, печальными лицами, а выходили из келии старца сияющими и вдохновлёнными. Такими, как Гоголь вышел от оптинского старца Макария. Люди, видевшие его, вспоминали, что лицо Гоголя просветилось, что многолетняя печать печали спала с его лица и он был счастлив и говорил о Макарии: «Вот подлинно человек, который может отвести на реки воды живой».
Ольга Седакова пишет: «Мы окружены этими пустыми формами: книжки издаются, потому что их почему-то надо издавать; конференции устраиваются, потому что почему-то надо их устраивать и т. д. Бездна пустых форм, которые уже никому не нужны, и которые загромождают жизненное пространство именно в силу своей пустоты. Настоящая, значительная, значащая вещь не заполняет пространство: наоборот, она открывает его, умножает».
Мир полон вещей и дел, которые непричастны сути. А многочисленные формалисты и умники стараются наполнить всей этой безжизненностью и пространство Церкви. Потому-то ищущие подлинности так тянутся ко всему, что лежит вне серости, формализма, ложности отношений и поиска удобного места. Ведь стоит только коснуться литургии, молитвы, мировой культуры и красоты, высот творчества и искусства, чтоб понять – серость и зло не вечны ни в мире ни среди людей Церкви, а свет и высшая красоты лежащие в основании мира пребудут вечно.
Замкнутость на своём: нации, стране, культуре, – вот характерные особенности человека и христианина нового времени. Мало кто умеет вобрать в себя всю полноту мировой красоты и творчески умножить свет и пространство рая дружбой со всеми великими – от Сайгё и Ли Бо до Фроста и Эгиля Скаллагримсона… И здесь, в обретении этого всемирного слуха к высокому, помогает поэзия, литература и вообще вся настоящесть, которая есть в искусстве.
Старцы открывают людям вселенское, всемирное измерение Христианства, когда всё, что только существует, входит в красоту замысла Божьего, всё ценно, всё видится нездешним в лучах небесного света. И если православное богословие есть богословие света, то старцы – лучшие выразители этого богословия, потому что рядом с ними, в них, вокруг них всегда присутствует свет благодати, о котором современный мир не имеет представления, потому что люди не знают, как выглядит и каким бывает живой святой. Старцы же и являют именно эту фигуру человека святой жизни, который оживляет всё существующее вокруг себя.
Люди даже в Церкви не имеют представления о том, каким высоким на самом деле является Христианство. Люди привыкли видеть вокруг себя постные физиономии других прихожан, воспринимая друг друга не иначе как столбы в пальто. Потому что всё настоящее редко. Редко оно даже в Церкви. И люди не знают, как должен выглядеть и как себя ведёт живой святой.
Старцы – это редкая возможность своими глазами увидеть невероятную красоту Христианства, очароваться им, восхититься им, последовать за Христом, потому что через святого людям виден Бог, как это сказано в Евангелии «видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего небесного».
Потому и ехали к старцам оптинским со всей России, что люди истосковались по Богу и по такому человеку, который явит им Бога, через которого Бог станет явным. В этом явлении Бога через человека – основная заслуга старцев вообще, и оптинских старцев в частности, а в этой заслуге – удивительная красота веры, красота той единственной добродетели, которая имеет награду на небе. Добродетель эта – Христианство!
Артём Перлик