Быт или белое пальто?

Читая статью Кирилла Белоусова, я удивлялся категоричности его оценок. В обрядоверии уместно упрекать современного человека, но как быть с первыми девятнадцатью веками, когда большинство христиан были просто неграмотными?

Вообще обрядовость и книжность – одно из трагических противоречий, лежавших в основе христианства. Ветхозаветная культура была перегружена и тем, и другим. Вряд ли простой народ читал все книги, которые входят сейчас в канон Ветхого Завета, и соблюдал в точности все правила – кашрута, шаббата и т.д. Это было уделом книжников, священников, фарисеев (можно провести параллель с современными активными христианами). Хорошо, если семья плотника в окраинной Галилее знала основные сюжеты Пятикнижия. И тем не менее даже простые галилеяне иногда отправлялись в Иерусалимский храм, приносили в жертву голубиц за рождённого первенца – ощущая себя частью религии, частью избранного народа.

Поясним, книжность в древнем мире шла рука об руку с эзотеричностью. Вспомним пифагорейцев, которые были не только философами и математиками, но скорее магами… Овладев текстом, получив знание, человек управлял какими-то сущностями, получая для себя преференции. Никто не спасётся, но если ты в нужное время в нужном месте принесёшь в жертву тельца – то может быть… Это касалось и избранного народа, просто такая эзотеричность не была порочной.

И вот наступает христианство. Христос воскрес, ниспослал апостолам Святого Духа. Одним из проявления стал дар языков, чтобы апостолы могли сразу идти и проповедовать Благую весть всем народам – устно естественно. Теперь призваны не только представители избранного народа, но все люди. Христос разрушил ад. Теперь каждый может поклоняться Отцу в духе и истине, молиться где угодно, освящая всю землю – ведь сам христианин причастник Тела и Крови Христа.

На первый взгляд это противоречит книжности. Зачем читать, когда богопознание открыто всем.

Можно спорить, сколько прошло десятилетий до того, как Евангелие стало восприниматься именно как книга, как текст, руководство к исполнению, а не как свидетельство вообще. Наверное записи были уже и во времена апостолов, но почему это был сакральный текст, а не конспект… Зачем книги, когда «и старцы сновидениями вразумляемы будут»? Но уже педагогика апостола Павла показывает несбыточность таких надежд. В общинах появляются ереси, нестроения – и Павел вместе с другими апостолами пишет вразумляющие послания. Естественно, эти послания окрестные (общине Фессалоник, например), но точно ли они создавались как сакральные тексты? Так или иначе, эти тексты канонизированы, и более того послужили основанием сложнейшей богословской культуры – от святого Поликарпа Смирнского до Пауля Тиллиха и далее.

То же и с обрядом. Обряд – это формула, отражающая устоявшуюся социальную практику, в нашем случае, наполненную христианским содержанием, верой, благим намерением. Проходя по улице мимо храма, осенил себя крестным знамением. Если время литургии и звон обозначает Евхаристический канон – можно помолиться о пресуществлении Даров, что же плохого в традиции такого звона? Но обряд, как дело человеческое, может оказаться подменой практики, замусориваться посторонним, даже языческим содержанием, превращаться в симулякр (буквально, символ, указывающий в никуда). Так же и священная книга, и икона, из свидетельства, из Благой вести может постепенно становиться поэтическим текстом, цитировать который – лишь традиция… Да, такие риски есть, куда без них.

Как было с обрядоверием на Руси? Отличие от Европы разве что в том, что история Руси приходилась в основном на второе тысячелетие, путь проб и ошибок, пройденный европейцами, оказался вдвое длиннее.

Скажем так, на Руси любили книжников, но не любили начётчиков. Как и везде в Европе (до Реформации) книжность – скорее часть монастырской культуры. Далеко от нашего грешного мира, на пороге мира горнего стоит святая обитель, там чудный старец, после молитвенного подвига раскрывает древнюю скрижаль… Вспомним и суеверные легенды о «Голубиной книге», в которой якобы содержится вся премудрость. Да тоже разновидность «праведного эзотеризма», впрочем старец-монах – часть церкви, он со святыми заступник простого мужика, молит Бога о всех, един со всеми у Чаши.

Иное дело – начётчик. Он самозванно врывается в обычный крестьянский быт, и начинает всем объяснять, что те живут неправильно. Пророк? Что же если бы он был монахом или юродивым… Но как правило, как правило это старообрядец или сектант – штундист, баптист, реже встречались хлысты. Основным ареалом сектантов были Саратовская, Оренбургская губернии, потому так интересно читать миссионерские отчеты в дореволюционных «Епархиальных ведомостях» тех мест.

Собирается в избу или в храм на диспут священник, грамотный начётчик и толпа крестьян, большей частью неграмотных. Начётчик начинает сыпать цитатами из Писания, показывая (нередко справедливо), что Православная Церковь по ним не живёт, заповедей не соблюдает.

Священник же не спорит с Евангелием, но пытается сектанту доказать, что тот сам по тем же правилам не живёт. И обычно ему это удаётся (а может просто в Ведомостях неудачных отчётов не печатали). Крестьяне бурно сочувствуют батюшке (а потом все идут пить вино и веселиться).

Что объединяет христиан – Сам Христос, присутствующий в Церкви, или Евангелие как текст, точнее как кодекс? Вопрос нелепый – конечно, Христос. «Если любите Меня, заповеди Мои соблюдите». Но Писание служит учебником, помогающим раскрыть слова Христа, реализовать их в жизни. Той же цели служат и комментарии святых отцов, перечитать которые просто не хватит жизни. Кто, кроме десятка специалистов, признается, что прочёл всю Патрологию Миня или тридцать томов Догматики Карла Барта?

Поэтому Евангелие невозможно превращать в собственное «белое пальто». Потому и не любят начётчиков, путь которых часто ведёт в секту с её собственными грехами.

***

В статье Кирилла есть и другой аспект – «культурное христианство», маскирующее безверие. Начинаясь с шедевров эпохи Средневековья, культура западная и вообще мировая постепенно секуляризировалась, из неё выдувалось собственно религиозное содержание, хотя формы иногда сохранялись прежними. Итог – «отупляющая сытость», которая мешает современному человечеству вернуться к прежнему христианскому горению.

Что лучше, сытым быть или голодным? Ходить в паломничество пешком или лететь на самолёте? Весь год читать Псалтирь или прочесть сотни книг благодаря возможностям компьютеров?

Сытость, точнее комфорт обличались многими христианскими аскетами. Для ограничения сытости (есть мнение, что и для «умерщвления плоти»!) существуют и по сей день посты, поклоны. Никто не мешает пользоваться этими практиками и сейчас – тем, кто ощущает в них необходимость. Пожалуйста, можно устроиться в монастырь траппистов, и дать ко всему ещё и обет молчания.

Дерзну сказать, что и у человека XXI века есть шанс на спасение, даже если он не думает каждый вечер о хлебе насущном и крыше над головой. Это опыт переживания чужой боли. Каждый день, уплетая бутерброды с колбасой, мы таращимся в экраны, снова и снова переживая «травмы свидетеля».

Тот же Илон Маск постоянно в своих твитах уделяет внимание поискам мирного решения разгоревшихся бедствий, прекращения страдания людей. Да, он технократ, он верит в научный прогресс. И смена гендера в его координатах является лишь технической задачей для хирургов и гормональных терапевтов. Зачем же называть его «несчастным отцом»? Конкретно в этом отношении он вероятно вполне счастлив.

Так же и Камела Харрис, не проповедует индуизм, у неё как у политика нет такой задачи. Говоря о своём синкретическом опыте, она пытается показать, что открыта к диалогу, к проблемам разных избирателей – индуистов, мусульман и, к слову, православных христиан, которые большинством в её стране не являются.

Здесь важный вопрос, на который тоже нет заведомо верного ответа. К кому обращена Благая весть, религия – только ли к человеку или к народу, государству, политической силе? В наш постсекулярный век мы склонны выбирать первый вариант, но две тысячи лет своей истории христианство часто склонялось и ко второму.

Один из примеров – политическая (!) борьба с абортами, о которой много говорится в статье Кирилла. Сегодня сложно привести пример большей вражды, поляризующей и раскалывающей западное общество (в России это проблема не признаётся первостепенной). Одна разъярённая толпа кричит «Детоубийцы!» – другая «Идиоты!» – и это диалог глухих.

Напомним, что корень проблемы кроется в аббревиатуре ВНД. Секулярный мир признаёт плод человеком, когда у того появляется высшая нервная деятельность, он испытывает эмоции, боль, одним словом, он начинает самостоятельно мыслить собственным мозгом. До этого он является частью организма матери, и мать имеет право распоряжаться им по своему усмотрению. После этого срока аборты запрещены по всей планете, разве что есть исключения по жизнеугрожающим показаниям.

С позиции христиан в момент зачатия Бог вкладывает душу в будущего человека. В таком случае и некоторые противозачаточные средства могут служить убийством (впрочем, католики ко всем таким средствам относятся плохо).

Для того чтобы укорять других в убийстве, католикам необходимо доказать своим оппонентам, что душа существует и именно с момента зачатия. Что личность, субъект, человеческий индивидуум – это именно душа, а не результат ВНД. Тем более бесполезно говорить неподготовленному человеку о трехсоставности души: триаду дух, душа и тело он в лучшем случае воспримет как вариацию фрейдистского: эго, суперэго и ид.

Понятно, что в средневековой Европе верующую детоубийцу наказали бы за убийство, а неверующую – за неверие в существование души, причём вторая казнь была бы суровее.

Но как вы представляете себе понятие «душа» в современном законодательстве? А если никак, какого консенсуса со светским миром – по вопросам абортов, противозачаточных средств, ЭКО, вы ждёте? Просто из уважения к Римо-Католической Церкви? Но извините, для этого нужно как минимум взаимное уважение к феминисткам и левакам, да и его недостаточно.

Логические мосты здесь невозможны. Но возможно сближение в ощущении общей боли, общей жалости – и к погибшим детям, и несчастным матерям, и многим другим.

Если уж искать политическую злобу дня – то сегодня это запрет множества православных общин на окраине Восточной Европы. Юристы той страны разводят руками: закон расплывчат, и непонятно, как будет происходить его имплементация, по каким критериям будет определяться «вина». А говорящие головы на экранах улыбаются и кивают: «Их всего лишь лишат льгот за коммунальные услуги. Никаких отъемов храмов, силовых разгонов, арестов за молитву не будет – ведь это же нарушения фундаментальных прав человека!» Но когда начнутся – окажется поздно.

Вот интересно, у братьев-католиков ЗДЕСЬ не болит? Католические общины по всей планете официально аффилированы с Ватиканом, иностранным государством, для китайских католиков это вполне серьёзный крест. А в той восточноевропейской стране произошло вот что: права верующих и религиозных организаций из священного знамени превратились внезапно в разменную монету в политической игре. В разных контекстах такое может случиться с другими странами и церквями, и начаться с мелочи – с какого-нибудь ролика на Олимпиаде.

В любом диалоге важно, чтобы вас не просто услышали, но и поняли. Свидетельствуя об Истине и Божием милосердии надо самому научиться быть милосердным. Caritas, антикризисные квартиры, раздача памперсов и бесплатных продуктов – дела милосердия, кто бы спорил, но и они не заменят сердечной теплоты и сочувствия страдающему человечеству.

А иначе что толку, если праведность наша не превзойдёт лицемерия книжников и фарисеев?

Юрий Эльберт