Как известно, юные девушки влюбляются в моральных уродов, негодяев и неуравновешенных типов (хотя подобная установка держится у них всего только до брака с таким суперменом). Вспоминаю некого своего одноклассника (такого вот любимца девушек) ‒ участника тёмных культов, матёрого эгоиста, и циника. Трудно было представить себе человека более далёкого от высот поэзии. Но всё же однажды он принёс в школу какую-то книжку ещё советского издания и показывал всем нам, говоря, что впервые в жизни не может оторваться от стихов. Имя поэта, столь очаровавшего этого юного неадеквата, было Джон Китс ‒ романтик и английский классик, проживший на земле всего 25 лет, но сумевший написать что-то такое, что тронуло даже чёрствое и чёрное сердце моего одноклассника-идиота.
Китс жил в одно время с Серафимом Саровским, но, в отличие от своего великого святого современника, был человеком неверующим (что в Англии XIX столетия не являлось такой уж редкостью), хотя и похоронен на протестантском кладбище, просто потому что тогда не существовало кладбищ для атеистов (поэт похоронен в Риме, где лечился и умер от туберкулёза).
Его стихи при его жизни публиковались менее четырех лет, когда он умер в возрасте 25 лет, и были безразлично восприняты, но после смерти поэта его слава стала всенародной (хотя и далеко не сразу), хотя пока он жил, слышал о своих произведениях почти одну только критику.
Байрон даже считал, что молодого поэта погубила не чахотка, а уничижительные отзывы критиков в литературных журналах.
Как и все люди тогдашней эпохи (включая и атеистов), Китс был крещён в раннем детстве (в англиканском храме), о чём сохранились записи в церковных книгах, хотя происхождения поэт был незнатного, и многие критики даже прямо говорили ему, что такой далёкий от аристократии юноша не способен создать в литературе ничего великого.
Летом 1803 года его отправили учиться в школу Джона Кларка в Энфилде, недалеко от дома его бабушки и дедушки. Там поэт проявил интерес к классике и истории, который сохранялся с ним на протяжении всей его короткой жизни, и там его школьный наставник привил ему интерес к литературе эпохи Возрождения.
Учителя вспоминали о Китсе как о человеке с непостоянным характером, легко ввязывавшемся в драки. Нам не нужно считать юношу каким-то особенно аморальным, но учесть, что он ‒ поэт-классик, а оборотной стороной великого литературного дара чаще всего является сверхчувствительность. К примеру, у Александра Блока настроение могло меняться до сорока раз в час, Гёте в течение часа мог до пятнадцати раз переходить от радости к тяжелому возбуждению и обратно. Зная всё это мы лучше поймём то «непостоянство характера», в котором упрекали школьника Китса.
В марте 1810 года, когда Китсу было четырнадцать лет, его мать умерла от туберкулеза, оставив детей на попечение бабушки. Отец поэта к тому времени тоже скончался (упал с лошади), и юноша чувствовал себя в этом мире лишним сиротой.
Китсу после школы пришлось подрабатывать помощником у врачей, и он тяготился этой (как и всякой) работой, справедливо считая, что такие труды лишь отнимают у него то драгоценное время, которое он может посвятить своему служению вечности.
Есть на свете такие люди (их немного), которые выделяются в любом коллективе, иначе смотрятся на любой фотографии, они вроде и тут но вроде и не отсюда, и мы понимаем, что:
Творец из лучшего эфира
Соткал живые души их
Они не созданы для мира
И мир не создан был для них.
Некоторые из таких высоких людей находили своё призвание в монашестве, многие ‒ в служении Богу, и можно представить себе драму юного поэта, который не умел веровать и потому не мог раскрыть в себе важнейшие качества своей боголикой души.
Его брат Джордж писал, что Джон в то время «боялся, что ему никогда не стать поэтом, и если бы он им не был, то погубил бы себя».
Шелли говорил о Китсе как о поэте убитом критиками. Действительно, Китсу за его недолгий литературный путь пришлось пережить множество нападок, а за несколько лет его творчества его книги вышли суммарным тиражом всего 200 экземпляров.
При жизни Китсу отводили незначимое место в английской поэзии, и лишь немногие, подобно Уильяму Вордсворту, видели в нём гения, который прославит мировую словесность. Вот только большинство людей так слепо, что им требуется справка от начальства, что Христос ‒ Мессия, а живущий рядом с ними гений ‒ действительно великий поэт. Но Бог не даёт таких справок, справедливо считая, что люди сами должны совершенствовать свой духовный вкус, чтобы разглядеть встречающуюся им высоту.
Потому столь многие великие авторы не получают при жизни заслуженного признания. Китса как гения откроют уже только прерафаэлиты, но пройдут ещё десятилетия, прежде чем он будет прочно утверждён в списке английских классиков. Это ‒ ещё один знак всеобщей людской слепоты. Как писала Цветаева: «Сейчас только я и ещё пара человек знаем, что Пастернак ‒ гений. Остальным придётся ждать до его смерти».
Поэзия невозможна без отваги: и Китс отважно отказывается от врачебной карьеры ради литературной, хотя до конца дней будет терпеть безденежье и нужду. Но куда сильнее его будет мучить безвестность, ведь это ‒ одно из самых тяжелых испытаний для поэта всемирного значения.
К традиционной религиозности Китс был безразличен, и тут проявляется не его холодность, но распространённое явление, когда ущербная религия (протестантизм) не может насытить великую душу. Знай он католичество ‒ знал бы и церковные таинства и красоту мессы, и ему было бы куда легче жить, а так он был вынужден искать смысл не в Боге, но в воображении, которое наделял божественными атрибутами, хотя оно никак не справлялось с этой ролью и не утешало молодого классика.
Но хотя поэт и является атеистом, его нельзя назвать безбожником. Скорее он ‒ человек ненашедший истину. Подобно многим другим гениям (Эмили Дикенсон, Томас Карлейль, Уолт Уитмен), он отшатнулся от убожества протестантизма, отожествив с протестантизмом всё христианство, и резонно бежал от такого позора рода людского. Таких как Китс могла бы насытить только церковь с таинствами, с литургией, но никак не мелочность англиканства, всюду ему встречавшаяся.
Можно сказать, что Китс велик в своём отказе от веры, потому что мелкой веры он не хотел, а великая была ему неизвестна. Но в этом отказе от пародии на истину он ‒ больший христианин, чем многие из тех, кто исправно посещают церковные службы, причащаясь и исповедуясь, но не меняясь, и год за годом оставаясь всё такими же столбами в пальто!
Артём Перлик
Спасибо! Вы помогли мне понять душу классика.