Поэты обратились к переводу в эпоху романтизма, так как в них проснулась тоска по мировой культуре. До того лишь отдельные мудрецы, вроде Эразма Роттердамского, смотрели на культуру как на универсальный процесс, к которому отнесено всё человечество. Таким был и взгляд эллинистического мира. Средневековый же подход к культуре был сходен с тем, как на это смотрят в современной РПЦ: Никаких других культур кроме культуры нашей страны нам не надобно! Наше – лучшее! И т. д.). Но это, повторимся, средневековый подход, а подлинно христианский взгляд заключается в том, что к высотам культуры относится всё, чего только коснулся Дух Святой, и национальные особенности тут не играют никакой роли, потому что действие Духа совершается не в границах того или иного государства, но для всего человечества, а наследником этих сокровищ является всякий, кому драгоценна истина.
Фёдор Тютчев писал об этом, что лишь по мере обретения этой всемирности русская культура будет иметь значение, какое в его ΧΙΧ столетии уже имеет Германия именно потому, что труды её творцов существуют для всего мира и не замкнуты в границах Германии.
Мало кто знает, что Тютчев за два месяца до смерти святого Филарета Московского присутствовал на праздновании 50-летнего архиерейского служения московского митрополита. Тютчев был не религиозным человеком. Даже через поэзию он не увидел красоту Церкви, но сумел разглядеть красоту святого. Он писал:
«Маленький, хрупкий, сведенный к простейшему выражению своего физического существа, но с глазами, полными жизни и ума, он непобедимой высшей силой господствовал надо всем, что происходило вокруг него.
Пред своим апофеозом он оставался совершенством простоты и естественности; казалось, что он принимает все эти почести только затем чтобы передать их кому-то другому, чьим случайным представителем он теперь является. Это было прекрасно! Воистину то был праздник духа!»
Тютчев ‒ человек, которому всегда больно, и поэзия не в силах исцелить эту боль, как и любовь к женщинам, потому что великий человек ощущает недостаточность всего без высшего начала. Он как-то жаловался: «Нет дня чтоб душа не ныла» Это постоянная боль как рефрен жизни.
Без веры как зрения истины поэту просто не на что опереться. Не потому ли Тютчев любил изображать пограничные, зыбкие состояния, и сам всю жизнь провёл в таком душевном разладе?
Иван Сергеевич Аксаков, первый биограф Тютчева на дочери которого он был женат, так писал об этом:
«Томился он внутренним раздвоением и душевными муками. Ум сильный и твёрдый — при слабодушии, при бессилии воли, доходившем до немощи; ум зоркий и трезвый — при чувствительности нервов самой тонкой, почти женской, — при раздражительности, воспламенимости, одним словом, при творческом процессе души поэта, со всеми её мгновенно вспыхивающими призраками и самообманом; ум деятельный, не знающий ни отдыха, ни истомы — при совершенной неспособности к действию, при усвоенных с детства привычках лени, при необоримом отвращении к внешнему труду, к какому бы то ни было принуждению; ум постоянно голодный, пытливый, серьёзный, сосредоточенно проникающий во все вопросы истории, философии, знания; душа, ненасытно жаждущая наслаждений, волнений, рассеяний, страстно отдававшаяся впечатлениям текущего дня…».
Целиком вне веры никто существовать не может, и отринувший истину вместо неё неизбежено выберет суеверия, подобно тем многочисленным коммунистам в СССР, которые тайно крестили своих детей «чтоб не болел» или «чтоб не кричал». Дети действительно после крещения переставали болеть и кричать, а языческий ум коммунистов устанавливал какую-то свою языческую связь между крещением и здоровьем, но и только. Таков и Тютчев в своём восприятии мира. Без христианства он этот мир просто не понимает.
Михаил Дунаев пишет, что его поэзия «несёт в себе отголоски языческого ужаса перед враждебностью окружающего бытия». Что-то подобное Бродскому, только на классический манер.
Впрочем, конечно же, все эти наблюдения относятся к Тютчеву-человеку, ибо гениальная поэзия всегда неизмеримо полнее, глубже и выше, чем её часто мелкий человек-автор. Поэзия, как человеческая душа ‒ всегда по природе христианка.
В своих стихах Тютчев даже против своего желания знает Бога настолько же, насколько далёк от Него в своей в общем-то мелкой жизни.
В его стихах есть жажда увидеть Творца сквозь творение. Вот только не знающему истину в жизни трудно выбрать слова для её изъяснения в поэзии. И это было его мучением, о котором никто даже и из близких никогда не догадывался, потому что и сам Тютчев не умел его определить с точностью.
«Ах, какая мука, когда не можешь найти слова, чтобы передать мысль» ‒ эта фраза одна из последних, им произнесённых.
Иван Аксаков писал:
«Стихи у него не были плодом труда, хотя бы и вдохновенного, но всё же труда, подчас даже усидчивого у иных поэтов. Когда он их писал, то писал невольно, удовлетворяя настоятельной, неотвязчивой потребности, потому что он не мог их не написать: вернее сказать, он их не писал, а только записывал. Они не сочинялись, а творились. Они сами собой складывались в его голове, и он только ронял их на бумагу, на первый попавшийся лоскуток. Если же некому было припрятать к месту оброненное, подобрать эти лоскутки, то они нередко и пропадали».
Так же об этом говорили и другие мемуаристы. Тютчев творил стихи, тогда как другие их сочиняли. А в таком высоком творчестве Бог присутствует неизменно, потому и писательство было для поэта отдушиной, ‒ там, в своих стихах, он ведает, хотя и не понимает ‒ что именно, «жаждет веры, но о ней не просит».
Тютчев резко противился тому, что составило основу западной культуры ‒ обожествлению собственного «Я», и об этом писал И. Аксаков:
«Мы видели также, что поклонение своему я было ему ненавистно, а поклонение человеческому я вообще представлялось ему обоготворением ограниченности человеческого разума, добровольным отречением от высшей, недосягаемой уму, абсолютной истины, от высших надземных стремлений, — возведением человеческой личности на степень кумира, началом материалистическим, гибельным для судьбы человеческих обществ, восприявших это начало в жизнь и в душу».
Отсюда и всецелое тютчевское неприятие революции, тогда как, напомним, вся российская интеллигенция обожествляла идею свержения монархии, мечтая через это избавить мир от ложности.
«Невозможно творить новое общество из старого типа людей» ‒ писал Иустин Сербский, и Тютчев тоже чувствовал эту святоотеческую максиму.
Удивительно, но Тютчев не обожествляет и влюблённость, этим отличаясь от множества поэтов и становясь ближе христианской аскетике в её взглядах на различие между любовью и страстью.
В разлуке есть высокое значенье:
Как ни люби — хоть день один, хоть век…
Любовь есть сон, а сон — одно мгновенье,
И рано ль, поздно ль пробужденье —
А должен наконец проснуться человек…
Впрочем, разницу между страстью и любовью он, не зная аскетики, конечно не проводит, и тут мы видим скорее разочарованность в том, что мир сей называет любовью.
Тютчев далёк от Бога истины, и ему остаётся языческое переживание мира, существующее, впрочем, на фоне того, что мир уже стал христианским. Тютчев не борется против Бога, он Его попросту не знает, Бог кажется ему нереальным. Что же реально? Языческое мироощущение и языческие добродетели. Никто, даже Бродский в своей языческой поэзии, не выразил с тютчевской силой значение добродетели язычника живущего до Христа и не верящего в истину, но живущего так, будто суть существует. А ведь Тютчев это сделал в своём стихе.
Мужайтесь, боритесь, о храбрые други,
Как бой ни жесток, ни упорна борьба!
Над вами безмолвные звездные круги,
Под вами немые, глухие гроба́.
Пускай олимпийцы завистливым оком
Глядят на борьбу непреклонных сердец.
Кто ратуя пал, побежденный лишь Роком,
Тот вырвал из рук их победный венец.
Конечно, Тютчев не язычник. Он ‒ один из первых людей нарождающейся постхристианской цивилизации, когда Бог вроде бы и есть, но вроде бы и не нужен, так как техника, медицина и культура Его вполне заменяют.
Аксаков пишет: «Тютчев именно в Православии видел высшее просветительное начало, залог будущности для России и всего славянского мира и полагал, что духовное обновление возможно для Запада только в возвращении к древнему вселенскому преданию и древнему церковному единству.
Россия — глагол, просвещение, жизнь человечества лучших будущих времен… Так вот к какому чаянию привело Тютчева двадцатидвухлетнее воспитание в европейской умственной школе! Так вот на что послужили ему все дары западного просвещения!..».
Здесь перед нами примитивное патриотическое восприятие Православной Церкви как организации, имеющей на Земле русскую прописку, как организации национальной, вообще попросту ‒ организации влияющей на культуру и нравственность народа, но в таком отношении к Церкви (как и для современных патриотов) не нужен и не важен Христос, Он ‒ лишь некое приложение к Церкви, а Церковь ‒ приложение к России.
Так Александр Шмеман говорил о Солженицыне, что главная ценность для того ‒ Россия, а для Шмемана ‒ Церковь. Это две непримиримые позиции, у которых попросту нет общих точек соприкосновения, потому что речь тут идёт не о чём-то второстепенном, но о том, нужен или не нужен Христос.
Тютчев полагает, что Христос не нужен, а вот Церковь нужна, потому что она приносит пользу России. Не будем удивляться, ведь и для множества наших современников позиция Тютчева ясна и внятна ‒ для них тоже Церковь важнее Христа, и Церковь их всегда ‒ национальная.
Эту ересь национализма в церкви осудили на одном из соборов, но кому из православных есть дело до богословия?
Православие неразрывно связывалось для Тютчева с понятием Святая Русь, а уже этой мифологеме прилагалась и церковь, как один из придатков целостности государства, как министерство духовных дел.
Эти бедные селенья,
Эта скудная природа —
Край родной долготерпенья,
Край ты русского народа!
Не поймет и не заметит
Гордый взор иноплеменный
Что сквозит и тайно светит
В наготе твоей смиренной.
Удрученный ношей крестной,
Всю тебя, земля родная,
В рабском виде Царь Небесный
Исходил, благословляя.
Православие ‒ всемирно, оно для Вселенной и не имеет на Земле прописки, но Тютчев об этом не знает, и в его окружении нет никого, кто мог бы разъяснить ему нужность именно Христа, а не Святой Руси.
Возникает мифологема, ведь Россия ‒ всего лишь одна из стран, не больше и не меньше других, и, как все другие страны, она не имеет для Бога никакого значения, потому что Богу важны только личности, а не государства или народы.
Но Тютчев ‒ приверженец мифологемы некой «особости» России.
Умом Россию не понять,
Аршином общим не измерить:
У ней особенная стать —
В Россию можно только верить.
Не будем удивляться ‒ подобные заявления об исключительности своей страны можно услышать и в Китае, и в Англии, и в США, и в Ирландии, и во множестве других государств, и всё это ‒ всего лишь пережитки средневекового восприятия мира, когда границы своего племени считали границами цивилизации, за которой лежало варварство. Мидгард и Утгард. «Только мы ‒ люди, все другие ‒ уроды и чудища». Так считал любой народ в Средние века. Так и теперь считают многие духовно дикие жители нашей планеты.
Тютчев придерживается именно такой позиции. Он и католиков с лютеранами ругает скорее не потому, что они не православны, а потому что они в своей религиозности не такие, как русские в своей вере.
У поэта было очень сложное и противоречивое отношение к Церкви и религии, достаточно сказать, что в зрелые свои годы Тютчев исполнял церковные обряды только в очень редких, особых случаях. Если сказать об этом наиболее кратко, он жил на самой грани веры и безверия и уж во всяком случае — за пределами Церкви. С другой стороны, он ясно видел, что молодые поколения неудержимо отстраняются от христианства.
Протестантство Тютчев истолковывал как тот же самый «апофеоз человеческого я», который он считал основной чертой Запада. Протестанты, писал он в 1849 году, решили «апеллировать к суду личной совести, то есть сотворили себя судьями в своем собственном деле», между тем как «человеческое я, предоставленное самому себе, противно христианству по существу».
Тютчев заходил в храмы, но не знал молитвы, говоря о себе: «Я простой созерцатель».
Он иногда приступал к православным таинствам, но по обязанности, как и большинство аристократов тогдашней России. Как и все в его семействе, он с юности участвовал в обрядах, не понимая и не желая понимать их значения. Крестины, например, доставляли ему удовольствие тем, что можно было поцеловаться с дворовой девицей Катериной.
Переехав в Россию, он обязан был посещать храм как придворный человек, но и в качестве такового не мог часто осилить скуки во время богослужения и в одежде камергера сбежал однажды из Исаакиевского собора во время литургии.
Когда человеку скучно во время службы, это значит, что содержанием его жизни является не Бог.
Не упускал Тютчев и случая посмеяться над крайней необразованностью и дикостью русских даже и служащих в столице священников.
Но вот перед смертью поэта близкие уговорили его причаститься, что он и сделал по их уговору, обняв свою супругу и сказав: «Вот у кого я должен просить прощения».
Вадим Кожинов писал что «Тютчев жил на грани веры и безверия».
Как и все интеллигенты, поэт видит многочисленные недостатки Православной Церкви, как и все интеллигенты ‒ он не умеет видеть её достоинства, открывающиеся только живой вере.
В 1858 г. Тютчев пишет дочери Екатерине:
«Сегодня вечером я рассчитываю отправиться к заутрене в Зимний дворец, хотя местный колорит совершающегося там богослужения, несомненно, менее всего способен напомнить об истинном значении события, в честь которого совершается это богослужение. Ибо можно ли представить себе Господа нашего восставшего из своего гроба в присутствии всех этих мундиров и придворных туалетов, обладатели коих всецело поглощены не воскресением Христовым, а совсем иным — переходящим из рук в руки указом о награждении и наградах».
Тютчев может рассуждать о вере, и в последние месяцы жизни он говорит об этом со знакомыми священниками, ‒ но может ли он верить? Судя по всему, живое чувство реальности Бога ему не знакомо.
Не плоть, а дух растлился в наши дни,
И человек отчаянно тоскует…
Он к свету рвется из ночной тени
И, свет обретши, ропщет и бунтует.
Безверием палим и иссушен,
Невыносимое он днесь выносит…
И сознает свою погибель он,
И жаждет веры — но о ней не просит…
Не скажет ввек, с молитвой и слезой,
Как ни скорбит перед замкнутой дверью:
«Впусти меня! — Я верю, Боже мой!
Приди на помощь моему неверью!..».
Но если как человек Тютчев традиционен и обыкновенен для эпохи постхристианства, то как поэт он велик, а великие авторы приходят в мир всего несколько раз в столетие, и Бог отметил его если не жизнью, то хотя бы смертью (напомним, что незадолго до кончины он причастился).
«Лицо его видимо озарилось приближением смертного часа, — писал И.С. Аксаков Ю.Ф. Самарину. — Он лежал безмолвен, недвижим, с глазами, открыто глядевшими, вперёнными напряжённо куда-то, за края всего окружающего с выражением ужаса и в то же время необычайной торжественности на челе».
«Никогда чело его не было прекраснее, озарённее и торжественнее» — говорила его жена.
И кому как не любящей женщине первой видеть ту высоту, которая пришла в мир в лице её гениального мужа и сотворила новую красоту если не из своей жизни, то хотя бы из своих строк и смерти.
Артём Перлик