Ирина Константиновна Языкова — известный российский искусствовед, кандидат культурологии и один из ведущих специалистов в области христианской культуры, богословия иконы и современного церковного искусства. Преподаватель Библейско-богословского института св. апостола Андрея. Входит в Патриарший Экспертный совет по церковному искусству, архитектуре и реставрации. Является членом Синодальной библейско-богословской комиссии Русской православной церкви. На протяжении пятнадцати лет вела авторскую передачу «Арфа царя Давида» на радиостанции «София». Активно выступает с открытыми лекциями на образовательных порталах (например, «Магистерия», «Предание»).
Активно занималась обследованием, паспортизацией и реставрацией памятников церковной архитектуры Москвы, работая во Всесоюзной реставрационной мастерской и Государственном музее архитектуры им. А. В. Щусева. Ирина Языкова известна прежде всего как эксперт, популяризатор и исследователь иконописи. Ирина Константиновна — автор более сотни статей и нескольких фундаментальных книг, которые стали важными учебными пособиями для студентов художественных и духовных вузов. Среди них: «Богословие иконы» (1995) — одна из самых известных её книг, раскрывающая духовный и богословский смысл православной иконы; «Се, творю все новое» (2002) — книга, посвященная развитию иконописи в XX веке и современным мастерам; «Со-творение образа» (2012) — исследование о творческом процессе в современной иконописи и поиске нового художественного языка.
— Ирина Константиновна, Вы пришли к изучению иконы в советские годы, когда это направление, мягко говоря, не поощрялось. Как в Вашей жизни соединились искусствоведение и вера? Что стало тем самым импульсом?
— В детстве бабушка водила меня в церковь, но я ничего не понимала и церковь не любила, мне казалось, что вера не имеет отношение к современной жизни. Когда я стала подростком, я отказалась ходить с бабушкой в церковь. Но что-то, видимо, во мне бабушкина вера заронила, так что в старших классах я стала интересоваться историей, особенно средневековой, духовными вопросами, читать книги о художниках, которые изображали религиозные сюжеты. Я читала даже атеистические книги, в которых хоть как-то упоминалось Евангелие, Христос и т.д. Другой литературы тогда не было. Евангелие достать было невозможно. У бабушки было Евангелие только на церковнославянском, который тогда я не понимала. И я решила, что буду изучать эти вопросы. У бабушки была вера, а у меня будет наука. Я стала готовиться к поступлению в МГУ на искусствоведческий. В университете я сразу решила, что буду заниматься древнерусским и византийским искусством. На меня большое влияние оказали наши преподаватели, особенно Ольга Сигизмундовна Попова и Мария Александровна Реформатская. Мы бегали также на лекции Сергея Сергеевича Аверинцева на филфак, а древнегреческий я учила у его жены — Натальи Петровны Аверинцевой. Вскоре я поняла, что все эти люди верующие, и вера, и наука у них не противоречат друг другу. Более того, я поняла, как важно их соединять, потому что увидела и другие примеры, когда неверующие ученые пытались интерпретировать иконопись, не понимая ее духовной глубины.
— Помните ли Вы свою первую встречу с иконой, которая Вас по-настоящему потрясла и перевернула Ваше представление о живописи?
— С иконой я знакома с детства, у моей бабушки были старые иконы. И они меня завораживали, даже немного пугали: особенно их темные лики с глазами, как мне казалось, строго на меня смотрящими. Они и пугали, и одновременно притягивали. Когда я вырвалась из-под бабушкиной опеки, я стала смотреть иконы в альбомах, ходила в Третьяковку. Я все больше и больше погружалась в этот таинственный мир, и он уже не казался мне мрачным, я хотела знать и понимать его. Впрочем, я любила и другое искусство: западное средневековое, эпоху возрождения, любила Рембрандта, а также русское искусство XIX — начала XX века. Словом, изучая историю искусства, я поняла, что любая живопись открывает огромный мир, в котором соединяется красота и дух. И в каждой эпохе это происходит по-своему. Но, конечно, интерес к иконе перевешивал все. Самым большим открытием для меня в этой области стала фигура Феофана Грека. Помню на третьем курсе, на семинаре, я делала доклад про Феофана Грека и его связь с исихазмом и даже дерзнула критиковать Михаила Алпатова, крупного советского искусствоведа, у которого был большой альбом про Феофана. Завязался спор с сокурсниками, вставшим на защиту точки зрения Алпатова. Но меня поддержала наш преподаватель, Ольга Сигизмундовна Попова, сказав, что я увидела самую суть искусства Феофана. Это меня тогда просто окрылило.
— В своих книгах Вы часто пишете, что икона — это «богословие в красках». Но современному человеку, привыкшему к быстрому визуальному контенту, бывает трудно её «прочитать». С чего начать зрителю, который хочет научиться понимать икону, а не просто смотреть на неё?
— Да, современный человек привык к другим скоростям, он почти не способен к созерцанию. Он хочет схватить все сразу. Тем не менее, современная культура, как и средневековая, построена на знаках, а они считываются мгновенно. Например, знаки дорожного движения, иконки на дисплее компьютера. У иконы тоже знаковая природа, в ней есть элементы, которые вы считываете сразу. Вам не нужно много времени, чтобы понять, что на иконе нарисован Христос, особенно если это Распятие. Или мы узнаем сразу Богоматерь с Младенцем. Или святого. Мы можем не знать, какой это святой, но нимб вокруг головы нам подскажет, что это не просто обычный человек. И таких знаков много, по которым мы что-то понимаем сразу. Это видит даже человек, далекий от веры. Другое дело, что в иконе много смысловых слоев, и помимо знаков есть символы. А символ – более глубокая вещь, он связывает земное и небесное, временное и вечное. Вот тут и нужно более длительное восприятие. Но это приходит со временем. Любое произведение искусства является своего рода текстом, в нем заложено послание от художника – зрителю. Икона также является живописным текстом, только в нем послание не только от художника, но и от Самого Христа. Не случайно в древности икону называли «живописным Евангелием» или «Библией для неграмотных». Современный человек часто не владеет этим языком, но мы же учим иные языки, не только иностранные, но, например, компьютерные. Так и иконному языку можно научиться, и тогда вы сможете прочитать «послание иконы», и вам откроется великий смысл бытия и тайна замысла Божия о мире.
— Где, по-Вашему, проходит грань между искусством религиозным (например, картинами на библейские сюжеты) и собственно канонической иконой?
— Все христианское искусство так или иначе говорит о Боге, о Христе и призвано вести к Нему. Но разница между картиной и иконой все же есть. Прежде всего, в изобразительном языке, но не только. Ведь и язык формировался именно исходя из назначения иконы. Икона предназначена для молитвы, для Литургии (это особенно подчеркивается в православии), икона пишется, чтобы молящейся предстал лицом к лицу с тем, к кому он обращается в молитве. «Икона, – как говорит архимандрит Зинон, – ничего не изображает, она являет». Картина – это всегда история, рассказ. Картина пишется для того, чтобы рассказать о библейском сюжете или о святом человеке. Икона пишется с учетом условного символического языка, чтобы в ней ничего не отвлекало от молитвы. Древние иконы потому такие аскетичные, строгие, неэмоциональные, в иконописи нет места фантазии. В картине, напротив, художник может проявить свою фантазию, чтобы как можно ярче рассказать историю – евангельскую, житийную, историческую. В картине уместны эмоции, говорящие детали, живописные эффекты и прочее. Конечно, искусство не стоит на месте, в том числе и иконописное искусство. На протяжении истории иконопись проходила разные стадии: в какие-то времена писались иконы минималистичные, а в какие-то, напротив, живописные. И кстати, неправильно считать, что икона почитается в православии, а в католичестве – картина. Например, в наших православных храмах немало икон, написанных в живописной манере, например, образ Богоматери «Взыскание погибших». А в католичестве почитается немало икон, особенно древних, например в Риме – «Спасение Римского народа», в Польше – «Ченстоховская» и т.д.
- Многие считают, что иконопись — это строгое копирование древних образцов, где нет места свободе художника. Так ли это? Какова роль личной творческой свободы иконописца?
— В основе искусства иконы лежит традиция, канон, иконописцу предписывается смотреть на образцы, то есть, на древние иконы. Но это не значит, что роль иконописца сводится к копированию, и у него нет свободы для творчества. Конечно, в иконописи есть своя специфика. В течение столетий язык иконы формировался определенным образом, и он отточен так, что все элементы иконы (иконография, символы, жесты, детали, цвет и проч.) имеют определенное символическое значение. Но все это элементы иконописного языка, если хотите, определенная грамматика. Используя этот язык можно написать скучный казенный текст, а можно – возвышенную поэму. И тут каждый иконописец уже может проявить свое мастерство. Если бы иконы только копировали, то мы бы не имели таких великих иконописцев как Андрей Рублев, Феофан Грек, Дионисиий. И заметьте: все они очень разные, у каждого своя манера, а используют они один и тот же канон. В музыке ведь тоже всего семь нот, казалось бы, какой ограниченный набор, а сколько прекрасной и разной музыки было написано, используя этот, кажется, небольшой арсенал.
— Вы много поддерживаете современных мастеров. Как Вы считаете, рождается ли сегодня новый язык христианского искусства, адекватный XXI веку? Или мы обречены лишь повторять «золотой век» Андрея Рублева и Дионисия?
— Каждый век рождает своих иконописцев, потому что икона соединяет в себе древнее и новое, вечное и актуальное. Конечно, и сегодня есть прекрасные мастера. Их не очень много, гораздо больше, к сожалению, ширпотреба, массового, коммерческого искусства. И это закономерно, потому что в советское время была утрачена школа, был разрыв в традиции. Совсем иконопись не погибла, но иконописцев было очень мало, буквально единицы, и чтобы по-настоящему возродилось это искусство, должны пройти годы и десятилетия. Копирование в такой период даже неизбежно, потому что настоящих учителей мало, и иконописцы пытаются учиться на образцах прошлого. Хотя повторить Рублева и Дионисия все равно невозможно, как и любое настоящее искусство. К тому же сегодня мы не мыслим так, как мыслили люди XV-XVI веков. Мы и веру нашу понимаем немного по-другому. Потому и иконы сегодня должны отвечать современному пониманию веры. Слава Богу, сегодня есть мастера, которые развивают искусство иконописи и создают новые прекрасные иконы, отражающие веру XXI века. Можно назвать несколько имен современных иконописцев: архимандрит Зинон (Теодор), священник Андрей Давыдов, Александр Солдатов, Александр Лавданский, Ирина Зарон, Ольга Шаламова и другие.
— Как Вы относитесь к поиску новых форм в церковной архитектуре и убранстве храмов? Готово ли наше общество и духовенство принимать современный христианский минимализм или авангард?
— Без поиска новых форм искусства не существует, творческий процесс в этом и состоит, что художник ищет новые формы и новые средства выражения. Это относится и к храмовой архитектуре. Если все время повторять прежние формы, искусство выродится, и мы ничего прекрасного не создадим. Я уже сказала про разрыв традиции в иконописи, в архитектуре это ощутимо еще сильнее. Если в советское время хотя бы единицы писали иконы, то храмов вообще не строили, только разрушали. А когда взялись строить храмы, оказалось, что архитекторы не понимают, что и зачем строят. В лучшем случае повторяют исторические формы – кто древнерусские, кто барочные, кто классицистические, в лучшем случае – модерн начала ХХ века. А ведь за последнее столетие мировая архитектура, в том числе храмовая, ушла далеко вперед. Сегодня в мире построено столько прекрасных и оригинальных храмов. Очень разных и минималистических, и авангардных. Готово ли наше общество и духовенство? Это отдельный вопрос. В церковном искусстве роль заказа очень велика, и заказчик, в данном случае церковь, диктует свои условия и навязывает (не побоюсь этого слова) свои вкусы. А образование у духовенства по части истории искусства очень ограниченное, если не сказать, никакое. Я имею права судить, потому что 17 лет преподавала церковное искусство в Коломенской духовной семинарии. А ведь такой курс читается далеко не в каждой семинарии. Так откуда духовенству быть образованным по части искусства? Вот они и руководствуются собственными вкусами или неким общепринятым пониманием. А общество вообще у нас ни эстетически, ни религиозно не образовано. Увы.
— Вы много лет преподаете и занимаетесь просвещением. Изменился ли современный студент/слушатель? Что сегодняшнюю молодежь больше всего цепляет или, наоборот, отталкивает в христианской культуре?
— Да, я стараюсь заниматься просвещением, потому что считаю, что искусство, и светское, и церковное, необходимо современному человеку. Искусство, красота, эстетика – все это формируют душу человека. Ведь Господь, когда творил мир, Сам любовался им, в Библии так сказано: «И увидел Бог, что хорошо весьма!». А когда Бог сотворил человека, Он поместил его в рай, так что можно сказать, что опыт красоты – это первый опыт человека. Мы живем в мире, где красота соседствует с уродством, добро перемешано со злом, и нужно учиться это различать. Искусство этому учит. Я читаю лекции в самых разных аудиториях – и студентам, и тем, кто давно вышел из студенческого возраста. И, надо сказать, что люди хорошо воспринимают мои лекции. Прежде всего, об иконах, потому что это мир, в котором открывается нечто большее, чем наша обыденность. А душа человека в любом возрасте тянется к высокому и прекрасному. Я не встречала никого, кого бы оттолкнуло то искусство, о котором я рассказываю. Меняется ли мой слушатель? Наверно, меняется, потому что время меняется. В 90-е годы христианские темы были в новинку, люди слушали, словно пили живую воду после душной советской пустыни. Сейчас слушают по-другому. Людям кажется, что они уже много знают, сейчас столько книг, столько интернет-ресурсов. Но я стараюсь показать неисчерпаемость этой темы, рассказать то, что они не знают и даже не предполагают. И, конечно современного человека, особенно молодого, интересует современное искусство, в том числе и современная икона. Несколько лет назад мы в Содружестве «Артос» запустили проект «Святые неразделенной церкви»: около ста иконописцев написали иконы древних святых, в основном западных, канонические образы которых были утрачены. Причем мы никого не ограничивали в выборе стиля, и каждый написал так, как он чувствует. Эту выставку мы провезли по нескольким странам и показали в некоторых городах России. Успех был грандиозный. И больше всего эта выставка привлекала молодежь. Они увидели, что современная икона может быть творческой, интересной, не копийной.
— В мире, где так много тревоги и разделений, способно ли искусство (и христианское искусство в частности) по-прежнему исцелять и объединять людей?
— Я верю, что искусство может исцелять и объединять людей. Тем более в трудные времена. Может быть, именно в темные времена люди более всего нуждаются в свете, в красоте, в радости, в откровении. А цель христианского искусства не только отражать образы Царства Небесного, но и преображать наш земной мир. Произведения искусства, созданные много веков назад, до сих дарят нам свой свет и восхищают. И сегодня есть художники и иконописцы, которые пишут образы, способные нас поддержать, вдохновить, дать силы и радость. Вспомним, что Андрей Рублев написал икону Троицы в самые темные времена для Руси – когда страну раздирали междоусобицы и татарское иго. А свет этой иконы до сих пор нам светит, и люди находят в ней утешение и поддержку. Через эту икону некоторые пришли к Богу.
— Ирина Константиновна, если бы Вам нужно было описать суть христианства человеку, который никогда о нем не слышал, но перед Вами стоял выбор: показать ему одну-единственную икону или назвать одну картину — что бы вы выбрали и почему?
— Очень трудный вопрос. Мировое искусство такое обширное, в нем столько прекрасных икон, картин, скульптур, миниатюр, графики и прочего, что трудно назвать что-то одно. Тем более, что и люди разные. Но если вы спрашиваете о сути христианства, то, конечно, это лик Христа, такой, как например, на иконе «Звенигородский Спас». Для меня это одна из самых удивительных икон, на ней Христос предстает строгим и кротким одновременно, мужественным и милостивым, Его глаза смотрят внимательно, но без осуждения. Для меня – это Лик Любви.
Беседовала Лариса Беляева