Казалось бы, какая может быть связь между возвышающими умные очи сердца к проникновению в божественные тайны богословскими сентенциями и простым ремеслом нитеплетения, украшающим манжеты «сливок европейского общества» XVI-XIX веков?
Принято полагать что скромность христианской жизни как добродетель должна проявляться не только в поведении, но и в одежде. Тогда откуда же в Церкви кружевные облачения, как они вошли в обиход? и при чем тут богословие? Давайте разбираться.
Вышивка облачений издревле практиковалась как на Востоке, так и на Западе. Так, монахини бенедиктинки во главе со св. Схоластикой проводили часть времени за вышиванием и рукоделием. Святая Клара, по легенде, вышила для святого Франциска Ассизского кружевную альбу.
Причину возникновения кружевоплетения в XVI веке в Венеции исследователи связывают с рыбной ловлей: починка сетей вдохновила мастериц на творчество, ведь в рыбацких сетях Церковь почти сразу увидела намек на апостолов, бывших рыбаками, а кружево ввела в свой обиход и связала в брачным убором Церкви, Невесты Агнца. Так появился особый род кружев, называемый литургическим. Им богослужение и храмы украшаются по сей день. Таким образом, само кружево изобретено в Италии, в католической стране, и хотя некие прообразы кружев встречались еще в древнем Египте, в нынешней форме оно возникло в Венеции.
В дальнейшем мы увидим, что это ремесло приживается и в других католических странах, например, во Фландрии, Бельгии, Франции и Испании.
Напротив, в протестантских регионах кружево распространяется слабо: на него нет спроса из-за пуританской морали, поскольку ригористичные и бескомпромиссные требования ранних идеологов Реформации в отношении формы одежды как служителей церкви, так и мирян не оставляли места для красивых безделушек. Черное платье и белые накрахмаленные льняные воротники – вот и весь нехитрый гардероб пуританина.
Богослужебные одеяния служителей так же минималистичны: белая альба или вовсе черный талар, какие уж тут кружева? Протестантские лидеры делали упор на строжайшее соблюдение простоты во всем, чтобы ничто не отвлекало от труда и молитвы.
Так, Кальвин, рассуждая о быте христианина, пишет: «Бог не одобряет ни одну трату, если она не вызвана любовью к ближнему; Бог собственными устами осудил всевозможные наслаждения, из-за которых душа человека теряет целомудрие и чистоту, либо затмевается его разум» (Жан Кальвин «О христианской жизни»).
Логично, что траты на кружево в глазах аскета не могут быть продиктованы любовью к ближнему, а являются лишь чванством, хвастовством и честолюбием. Неудивительно, что в Женеве времен диктата Консистории Старейшин Кальвин регламентировал все стороны жизни, от длины и цвета женских юбок до количества пирожков, съеденных сапожниками.
В регистрах города того времени можно прочитать иногда вещи анекдотического характера. Так, три кожевника были осуждены к трехдневному заключению на хлеб и на воду «за распутство», которое выразилось в том, что они съели за завтраком три дюжины пирожков!
Если Жан Кальвин идейно противостоит кружевным делам с точки зрения морали, то Мартин Лютер, будучи при этом человеком, не чуждым эстетики, идет в своих рассуждениях еще дальше, заявляя следующее: «Дьяволу нравится красота, ибо он знает, что красота пробуждает в людях склонность ко злу». Все красивое и изящное для Лютера, таким образом, потенциально является ловушкой дьявола.
Фактически что Лютер, бывший августинским монахом, что Кальвин, который, по словам Вольтера, мечтал превратить весь мир в монастырь, ориентировались в своих вкусах на монашескую духовность и орденские обычаи своего времени.
В свою очередь, монашеская духовность часто болела «платоном», делая упор на ценности для спасения лишь души и оставляя в пренебрежении тело. «Тело лишь осел, везущий душу в царство небесное» – учил, например, святой Франциск. Старинные уставы монастырей в один голос запрещали монахам даже в церкви иметь витражи, органы, ковры и росписи, не говоря уже о собственном минималистичном гардеробе и скудном питании. Нарушения наказывались.
Например, в 1182 году в Аббатстве Сито особое постановление капитула запретило цветные витражи в монастырях, в связи с чем предписывалось заменить таковые, где они есть, простыми стеклами. Если этот «декрет» не исполнялся, то приор и келарь были обязаны сидеть каждую пятницу на хлебе и воде до тех пор, пока не сделают требуемого.
Оставляя в стороне этику и эстетику лидеров реформации, обратимся к основным богословским различиям, повлекшим раскол западной Церкви. «Только вера, только писание, только Христос» – гласят тезисы Реформации.
Мартин Лютер упрощает историю спасения человека до предельно ясной обывателю схемы: Христос своей жертвой искупил тебя, ты верою принимаешь плоды искупления и тем спасаешься личной верой. Таким образом, не нужна больше церковь, есть только ты и Бог. К этим выводам протестантизм придет не сразу, но они имплицитно содержатся в его установках, что, например, приведет к появлению квакеров.
Тяга к упрощению всего и вся присуща протестантизму изнутри: спасение – верой, не нужны более никакие посредники, пышные ритуалы, молитвенное заступничество святых, паломничества и церковные таинства. Эта тенденция избавления от всего лишнего, «идолов», как их называл Цвингли, наблюдается и в литургии, где на первых парах были запрещены и священные изображения, и орган, и особые облачения, и даже пение. Календарный годичный цикл праздников подвергся беспрецедентному сокращению: добрая половина Господских, почти все праздники Богородицы и святых исчезают из обихода «новой церкви» с легкой руки ее отцов-основателей.
Таким образом, кружево как предмет искусства и культурное явление просто не могло возникнуть в протестантской среде, в которой тяга к упрощению возведена в догмат.
Более того, в истории зафиксированы конкретные факты борьбы с кружевом в протестантских странах. Так, в Англии после принятия Закона о церковной дисциплине 1840 года, направленного на противодействие распространению «ритуализма» в англиканской церкви, викарий церкви Святого Павла в Найтсбридже Роберт Лидделл был вызван в суд своим церковным старостой за использование тканей с кружевной отделкой, а также алтарных крестов и требников. Примечательно, что когда в 1854 году суд отказал Лидделу в использовании алтарного креста и жертвенника (!), к кружевам отнеслись терпимо и запрещать не стали.
Так, произведение искусства неизбежно несет в себе отпечаток как личности автора, так и языка, религии и вообще всей культурной среды, из которой оно происходит. Создание произведения в равной степени обусловлено запросом как личности, так и среды. Так, икона может быть написана лишь в условиях, когда на нее есть спрос, есть сообщество, которое их использует и понимает язык иконописи, т. е. есть некий изобразительный язык, передающий высокие идеологические смыслы группы людей. Взгляды выражаются через материальные предметы и ритуальные действия.
Католическое вероучение в вопросах обрядовости, священных изображений и сферы телесного богословия базируется на догмате Воплощения Бога Слова. Если «Слово стало плотью и мы видели славу Его» (Ин 1:14.), то Бог освятил телесность и все проистекающее из этого. Человек – существо духовно-телесное, и потому ему свойственно ритуальное поведение, ему необходима чувственное выражение своей веры, ее передача, трансляция вовне на языке считываемых органами чувств культурных образов. Иконы, статуи, музыка, поэзия – все это призвано к воспеванию Бога, все это проистекает из идеи Эммануила (с нами Бога). Мистерия христианской литургии основана на этом погружении человека в божественное Бытие посредством языка чувств и культуры. Именно поэтому в католических странах процветали все виды искусства, от архитектуры до светской моды, а телесное не изгнано, не загнано в гетто чёрного камзола, телесное преображается через освящение Церковью – живыми членами Тела Христова.
В этом отношении возникновение кружевоплетения именно в исконно католической Италии – закономерно. Тяга к украшательству, декоративности присуща культуре Богочеловека. Человек-сотворец мира, через искусство он выражает восхищение Творцом, подражая Ему. Поэтому часто кружевные узоры повторяют Божьи творения: цветы, зверей и даже целые сюжеты истории. В церковной практике кружево, расшитое христианской символикой, быстро находит себе место в украшении алтарных покрывал, оторочке подолов и рукавов альб и кружевных одеяний статуй.
Так, кружево хорошо изображает мышление Церкви, это «цветущая сложность» взаимосвязей: членов Церкви со Христом, догматов друг с другом, одно связано с другим, одно выражается через другое. Например, кружево может напомнить нам о взаимосвязи всего Творения: лишь плетущий знает, как оно устроено, каждая ниточка связана с остальными, но визуально неопределима, а все в комплексе образует необычайно красивое изделие. Или оно может напомнить устройство католического литургического года: переплетение подвижных и неподвижных циклов праздников образует неповторимые сочетания, открывая новые грани смыслов веры, где каждая догма мистериально проживается в соответствующий праздник. И если протестантский литургический год можно представить как вышитый круг в одну нить, то католический – это кружевная салфетка, где праздники есть смысловые, нервные узлы вероучения.
Вообще, изобилие орнаментики, украшений и изящества во всем от убранства храма и кружевных облачений, до мистического богословия есть отличие католичества от Реформации, и, как мы видим, этому есть вполне логичное объяснение.
Иван Тренин