Открыв на днях сборник с аккордами Юрия Визбора, я обнаружил, что чуть не пропустил скромный, но важный юбилей. Известная каждому с детства песня «Милая моя, солнышко лесное» была написана 12 июня 1973 года. Стало быть, ровно 50 лет назад.
Всколыхнулась надежда: не на Ильменке ли? Нет, Ильменку Юрий Иосифович посетил пятью годами позже. Но вряд ли его выступление тогда обошлось без этой песни.
Филологи, не влюблённые в авторскую песню, разговор о ней начинают с того, что жанр сей уходит корнями в дворовую, блатную песню («В имении, в Ясной поляне жил Лев Николаич Толстой»). Отчасти это так, но не определяет её сути.
Те, кто влюблён, притом в линию Визбора, живут мифом о том, что авторская песня рождена туристами, в горах, у костров и палаток с гитарой. И это верно, сам Юрий Иосифович был отличным альпинистом. Увы, отнюдь не все альпинисты и горнолыжники сочиняли такие стихи и мелодии.
Тогда, в годы хрущёвской оттепели и застоя эстрада стремилась стать «важнейшим из искусств». Евтушенко, Вознесенский, Бродский, Ахмадулина, множество их провинциальных эпигонов, соединяющих в себе поэта и актёра.
И появились они, четверо с гитарами. То есть поэтов с гитарами было гораздо больше, но эти четверо, что называется, определяли вектор, задавали ритм. Все четверо так или иначе имели отношение к кино.
Александр Галич – интонация кухонного шёпота. Булат Окуджава – чёткий шаг бумажного солдата, «всегда уходящей» пехоты. Рык Владимира Высоцкого, преодолевающего красные флажки: «рвусь из сил, из всех сухожилий». И Юрий Визбор – лирическая дума.
Визбор до невозможного лиричен, и потому в его поэзию влюбляются, как в стихи Есенина или Рубцова. И конечно эта поэзия рождает мифы, которые правдивее реальности. Да, заметную долю в этих мифах составляют поздние советские идеалы, что Визбору иногда готовы ставить в вину.
Напрасно – такова была его работа. И Довлатов работал в прессе. А Визбору довелось на несколько десятилетий обогнать эпоху и освоить профессию «эм-си». Уникальная вакансия существовала в журнале «Кругозор». В СССР было два журнала «Кругозор» и детский «Колобок», между страницами которых были синие, тонкие пластинки.
«Кругозор» отправлял музыкального корреспондента Визбора в командировку, и он привозил оттуда не только текст, но и песню. Он очень здорово расширил географию «русского текста»: суровые Хибины, Алтай, пустыни Средней Азии, Земля Франца-Иосифа и завод Камаз в Набережных челнах. И те, кто с детства рос на этих музыкальных репортажах, не забудут, что «дорог на свете много, а наша в город Ош».
И конечно «горы, синие горы, вершины покрытые льдом», оставшиеся главной любовью Юрия Иосифовича. От Тебердинского заповедника (к которому относится большинство топонимов в его песнях: Домбай, Эрцог, Эльбрус) до Памира.
Я не найду сходу точную цитату из Дмитрия Быкова, из лекции о перевале Дятлова, но суть такова: и зачем было советскому человеку забираться в самую глушь, выживать у костра, словно питекантропу… Что это: победа над советским застоем или максимальное удаление от него, но вместе с тем и признание – а следовательно сломленность и травма?
Да, когда-нибудь о любом литературном тексте, тем более застойных времён, станут рассуждать как о травме. Но тем более хвала четверым менестрелям, которые на струнах врачевали наши раны. А то что содержание их песен было далеко от клерикальной субкультуры, так неизвестно, выбрали бы они её, живи в наши дни.
Юрий Эльберт