Автор: Эдуард Бердник
Перевод: Александр Домбровский
Иногда молитва звучит как покаянный шёпот: «Господи, я недостоин предстать перед Тобой». А иногда – как торжественное благодарение: «Ты дал мне святость, и я прихожу к Тебе». Эти два тона – такие разные, и оба знакомы каждому, кто молится. Недавно я увидел их особенно ясно, когда открыл одну древнюю сирийскую молитву VII века. Она оказалась совсем не похожа на те, что звучат в нашей привычной литургии. И вдруг возник вопрос: почему мы молимся именно так, а не иначе?
Два подхода к молитве: благодарность и трепет
Сирийская молитва звучит как песнь уверенности и праведности. Её слова насыщены образами: священник предстоит перед Богом «в чистоте и святости», «в венце веры», «в благоухании благодати». Это не гордость, не самодовольство, а благодарность за то, что Бог уже наделил служителя достоинством, чтобы тот мог молиться и предстать перед Ним. Вот как это звучит:
«Совесть наша опоясана любовью, как пурпурным поясом, душа наша увенчана верой, как святой и царской короной… Молитвы наши восходят к Твоему славному престолу, как аромат драгоценных благовоний…»
А теперь сравним: в византийских молитвах литургии Иоанна Златоуста доминирует совсем иной тон. Мы снова и снова просим прощения, признаём свою недостойность, молим об очищении. Даже священник, принося дары, говорит:
«Прими, Господи, молитвы и нас, грешных… Сподоби нас достойно приносить Тебе дары и жертвы…»
Молитва как будто повторяет одну мысль: «Я не могу войти без Твоей милости». Мы рабы, недостойные, просящие снисхождения. Даже сам момент служения не повод для уверенности, а скорее для трепета.
Обе традиции говорят нам о встрече с Богом. Но говорят по-разному. Одна – благодарит за дарованное достоинство, другая – снова и снова просит быть допущенной. Почему так?
Почему молитвы такие разные? Немного истории и богословия
На первый взгляд, разница между сирийской и византийской молитвой – просто вопрос стиля. Но за стилем стоит целый духовный мир.
Сирийская традиция – это поэзия Востока: образная, ароматная, высокая. Здесь особенно чувствуется влияние Ветхого Завета, где первосвященник входил в святое святых не только с трепетом, но и с сознанием своего призвания, избрания, символической чистоты. Этот язык – язык уверенности, порождённой благодатью: Бог сам сделал человека достойным, и именно с этим достоинством тот предстаёт перед Ним.
А византийская молитва формировалась в другой атмосфере. С IV века христианская традиция глубоко пропитывалась монашеским духом: покаяние, плач о грехах, осознание своей немощи. Даже священник – не небесный представитель, а «греховный и недостойный раб», который молится не от силы, а от милости Божией. Такая молитва полна благоговения и страха перед святыней, как перед огнём, в который нельзя войти с нечистым сердцем.
И всё же обе традиции держатся на одном и том же основании: Бог свят – и Он Сам даёт нам возможность быть с Ним. Только одна традиция больше акцентирует путь смирения, другая – дар уверенности. И, кажется, обе нам нужны.
А как молюсь я
Иногда я ловлю себя на том, что в молитве будто боюсь «переступить черту». Начинаю просить – и тут же поправляю себя: «Разве я достоин? Разве я могу так смело говорить с Богом?» В какой-то момент я понял, что для меня молитва чаще звучит как покаянное обращение, чем как благодарственное восхищение. И это честно, это мой опыт.
Но вместе с тем я читаю строки Писания: «Да приступаем с дерзновением к престолу благодати» (Евр. 4:16). Я вижу, как апостолы говорят о нас: «царственное священство», «избранный род», «люди, взятые в удел» (1 Пет. 2:9). И я начинаю понимать: молиться с дерзновением – не значит быть самоуверенным, это значит – помнить, чей ты. И доверять Тому, Кто тебя уже принял.
Ведь и Сам Христос сказал: «Уже не называю вас рабами… Но друзьями» (Ин. 15:15). Получается, молитва – это не просто страх перед святым, но и радость от близости. Покаяние и благодарение, смирение и уверенность. И всё это вместе рождает живую, настоящую встречу.
Смирение или уверенность? Наверное – и то, и другое
Наверное, и правда не стоит противопоставлять эти два молитвенных подхода. Один – словно дыхание сердца, другой – дыхание духа. Один напоминает: «Ты нуждаешься». Второй говорит: «Ты уже принят». И, может быть, настоящая молитва рождается там, где эти два голоса звучат вместе.
Хорошо, что мы умеем плакать перед Богом. Но хорошо и то, если мы умеем радоваться тому, что Он нас любит и принимает. Ведь и покаяние, и благодарение рождаются из одного источника – из живой встречи с Ним, Кто любит нас такими, какие мы есть, и делает нас теми, кем мы призваны быть.
А как молитесь вы
А вы замечали за собой: в каких словах вам легче всего говорить с Богом? В покаянных? В благодарственных? В молитве, где просишь, или в той, где просто стоишь в Его свете, как сын или дочь?
Что ближе именно вам – постоянное признание своей немощи или тихая уверенность в том, что Господь уже одарил вас правом быть рядом?
Может быть, и вы, как я, ищете между ними живой, честный, молитвенный баланс?