Пять ран благовестия, часть I

Мы, православные, католики и православные католики, к коим принадлежит ваш покорный слуга, поступивший в семинарию от прихода самого Леонида Федорова, верим в Церковь единую, святую, соборно-вселенскую, и апостольскую. И почти по каждому члену этой четверицы мы спорим: о единстве, будучи в расколе друг с другом; о святости (хотя последнее время католики совершенно утратили интерес к тому, чтобы оспаривать святость в православных церквах)… Спорим и о том, что значит соборность-кафоличность, и еще как спорим – кичливый лях и верный росс.

Есть однако, одно свойство, равно признаваемое по обеими сторонами относительно друг друга. Это апостольство, или апостоличность.

Епископ Рима и все епископы в общении с ним признают, что Патриарх Кирилл и те, кто с ним, являются истинными епископами, а “Основные принципы отношения Русской Православной Церкви к инославию” отвечают взаимностью: “Диалог с Римско-Католической Церковью строился и должен строиться в будущем с учетом того основополагающего факта, что она является Церковью, в которой сохраняется апостольское преемство рукоположений¹”.

Что мы на Востоке – в единстве ли с Римом или вне онаго – забываем, так это то, что апостольство отнюдь не только означает происхождение от конкретных галилеян путем чреды возложения рук, но и преемство их миссии – идти и научить все народы.

Латиняне же, к нашему обоюдному стыду и к радости многих народов, не только значительно продвинулись в этом деле, покрестив несколько континентов, но и со свойственным их духу юридизмом придумали отдельный термин – “евангелизация”.

Слово сие, хотя и чуждое русскому православному уху, происходит от нашего, греческого глагола “εὐαγγελίζομαι”² – это проповедь Христианства, провозглашение Благой Вести. Приходя в национальные европейские языки из греческого через церковную латынь и в некоторых случаях параллельно через другие, этот глагол, имеющий свою контекстуально-семантическую структуру в Священном Писании обоих Заветов³, постепенно став существительным.

В Евангельском контексте речь идет о провозглашении Благой Вести об искупительной жертве Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, что влечет за собой создание новых церквей, крещение катехуменов… Рост слова Божия в корпусе Павла тождественен росту церквей, ибо Церковь есть Тело Самого Слова⁴.

Этим и занималась Церковь на протяжении веков до тех пор, пока сама не стала прогибаться под тяжестью омертвевших от обмирщения душ, и не осознала, что в евангелизации нуждаются не только жители далеких и экзотических стран, но и некогда христианские народы, католические страны и “потомственные” в вере, казалось бы, жители Старого и Нового света, все более страдающие от этого рака, пустившего метастазы и в сердце, и в разум самой Церкви.

После экстренной “операции” Второго Ватиканского Собора, когда Церковь Божия решала проблемы нарастающей апостасии и де-христианизации некогда католических стран и народов, иже во святых отец наш Павел, епископ Римский, вселенский учитель и защитник целомудрия, своим апостольским увещеванием расширил понимание “евангелизации” в двух направлениях:

во-первых, кроме приобретения новых членов Церкви путем крещения, теперь евангелизировать – это значит быть “солью земли и светом миру” – словом и делом своим просвещать этот, увы, уже секулярный мир, не давая ему, по слову классика, стать адом;

во-вторых, евангелизировать должно не только других, но и самих себя, постоянно утверждаясь в Слове Божием по благодати Его.

Хотя последнее определение довольно громоздко, полагаю, что ни у одного верного чада Русской церкви не возникнет возражений в его отношении, поелику и секулярный мир, в котором все мы живем, в наше время еще более глобален, чем полвека назад.

А потому нам здесь на Востоке, так и не отвыкшим от жизни внутри православной (или католической, в некоторых местах) “экумены”, эти вызовы грозят не в меньшей степени, а потому предлагаю обратить свое внимание на опыт латинян, их успехи и ошибки, вложив перста в пять ран благовестия.

Рана первая: пустословие
“Суeтная глагола кийждо ко искреннему своему” (Пс. 11:3)

В чем разница между “я люблю” и “любовью”? Первое требует прямого дополнения – люблю кого, что? О втором же можно бесконечно говорить в пользу бедных.

Перейдя в разряд существительных в некоторых европейских языках уже к середине XVII века, “евангелизация” (в девичестве – глагол “евангелизировать”/благовествовать, греч. εὐαγγελίζομαι) стала иметь более абстрактное значение (например, к началу XIX века в английском языке расширив свое значение с “акта проповедования евангелия” до “акта приведения кого-то под влияние евангелия”)⁵.

Хорошо ли это? С одной стороны, сие нечто можно теперь изучать, а с другой – изучать балет и заниматься балетом суть две разные, порою совершенно не совместимые профессии… Нет, конечно, было бы слишком лихо утверждать, что переход от глагола к существительному сам по себе может критически повлиять на мнение Церкви о природе своей миссии. Что конверсионный процесс в языке может взять, да остановить процессы межрелигиозной конверсии, сиречь обращения… Я даже не стал бы настаивать, что такие грамматические особенности одни лишь только и сами по себе отражаются на мышлении отдельных пастырей и пастырских сотрудников, но тот факт, что употребление в статье или проповеди абстрактного “евангелизация” не требует в русском и других европейских языках ни прямых, ни косвенных дополнений, создает предрасположенность к “раку смысла”, который может съесть церковного человека за считанные годы.

Подобно тому, как в основании болезненной опухоли лежат естественные процессы деления клеток, и кощунственное пустословие наше паразитирует на законах живой человеческой речи⁶: в устных дискурсах, таких как проповеди, катехезы и поздравления, обсуждения на кухнях и симпозиумах мы неизбежно употребляем слова сами по себе вполне смысловые, но в не каждый раз они осознанны: часто в нашей речи эти слова – своеобразная теплота. Мы льем воду, разбавляя для слушателей вино нашего послания,, делая речь удобно воспринимаемой на слух. Мы берем слова со своим значением и вкладываем в них не смысл, а речевые ритуалы, чувства и привычки. И так поступает подлец-человек не только в устной, но и в письменной речи.

Здесь стоит привести один пример. Анекдот, основанный на реальном разговоре. Один владыка как-то раз поздравлял при мне одних сестер из одного ордена, и рек:

– Дорогие сестры, поздравляю вас с праздникам вашей небесной покровительницы! Желаю успехов в Ваших евангелизаторских проектах!

Сестры же отвечали ему:

– Дорогой Владыка! Все Вашими святительскими молитвами!

Что же было сказано в реальности?

– Всего Вам самого наилучшего!

– Спасибо!

Ни о каких реальных проектах, конечно, речи не шло, по крайней мере на том банкете, где слова сии были сказаны, хотя конгрегация в истоках своих непосредственно связана с миссией. Да и титул сей – “святитель” – уже не имеет той связи с просвещением языков, что была свойственна ему изначально. Уже слишком много веков речь идет скорее о блеске облачений.

В чем причина такой словесной девальвации, особенно среди абстрактных существительных, среди которых наша “миссия” ничем не лучше и не крепче их “евангелизации”?

Можно считать это следствием греха Адама, ведь это из-за него любой аутентичный опыт, всякая близость Божия и человеческая со временем затупляется, забываются и превращаются в пустые образы. Можно смотреть на это и как на природную немощь человека, который лишь два глаза имеет и в одну лишь точку смотрит, об одном может говорить и думать в один момент, создавая один текст для решения лишь одной задачи, и не может знать всей реальности как она есть; чтобы не ставили мы “сердце свое яко сердце Божие” (Иез. 28:6), и не возомнили, что нет для нас никакой тайны. Да уразумеем, яко человецы есмы.

Так или иначе, дело становится значительно хуже, когда немощь ли, рану ли нашу мы позволяем “расчесать”, теряя всякую связь с реальностью ради собственного комфорта и ревности еже по “курсу партии”: Патриарх сказал про патриотизм, будем писать работы и статьи о православном государственничестве, Папа сказал “синодальность” – давай защищать по ней дипломы и цитировать Хомякова, а скажет “евангелизация” – и по ней сочиним… и паки забудем, как только услышим что-то новое, сулящее кратковременную известность или продвижение по служебной лестнице.

Такова, в общих чертах, первая рана благовестия, четыре пути и условия нагноения коей мы, раз за разом, рассмотрим в ближайшее время.

Максим Григорьев