ФЕРРАРО-ФЛОРЕНТИЙСКИЙ СОБОР МЕЖДУ ФАКТОМ И ИНТЕРПРЕТАЦИЕЙ

Ответ многоуважаемому филологу-классицисту Петру Пашкову

© архимандрит Феогност (Пушков)

С большим интересом прочел едкий и даже желчный (впрочем, мною частично заслуженный) ответ молодого специалиста по Ферраро-Флорентийскому Собору [далее в статье – ФФС] Петра Пашкова. Хотя конечно уважаемый Петр мог бы обойтись без пространного рассуждения о моей скромной персоне и, так сказать, «сразу к делу». Итак!

1. Я искренне благодарен ему за то, что он отметил все мои погрешности в источниковедении. Тут я безо всяких споров признаю все написанное моим оппонентом-критиком. Да, я не удосужился методично и тщательно исследовать весь вопрос с источниками и изучить последние. И конечно же пониманию, что тут еще причинил и личное огорчение уважаемому оппоненту своим невниманием к его труду – переводам Актов ФФС. Приношу свои самые чистосердечные и искренние извинения!

2. Однако я не могу согласиться с остальными выводами моего оппонента, который, в частности, проигнорировал сообщения Сиропула, что на самом Соборе полемический стиль Марка был результатом указания императора, коему Марк задал вопрос: «Как ты повелеваешь, чтобы мы вели дискуссию – в полемическом стиле, или по икономии?» и получил ответ императора: «Говорите в полемическом стиле» (Сиропул 5: 26).

Лишь после этого Марк написал свое первое полемическое слово против латинян. Впоследствии он был вынужден держаться полемической линии исключительно из чувства собственного достоинства, чтобы не казаться людям человеком, идущим по веянию ветра. Хотя на соборе он еще и колебался даже после долгих прений с латинянами.

Так перед переездом собора во Флоренцию, Марк просил императора (снова императора, заметим, а не патриарха) разъяснить ему дальнейшую тактику. «Поскольку нам предстоит говорить об учении, то сначала нам следует посовещаться между собою, что и как говорить, чтобы мы знали, как расположен каждый из нас касательно вероучения. Если со мной все окажутся единомышленными в вопросе веры, тоя вступаю в бой. Если же я не имею всеобщей поддержки, то я буду просто сидеть, как и остальные» (Сиропул 7:30).

То есть Марк не был изначально настроен на полемику, а ожидал консенсуса со своими по этому вопросу. То есть я, конечно, строю свои суждения на основании сообщений Сиропула и тех авторских материалов святителя Марка, которые перевел отец Амвросий Погодин. Возможно, у господина Пашкова есть основания для иных выводов, но он их не привел.

То, что он процитировал – общеизвестно, а именно, что на Соборе Марк со временем (!) все более и более радикализировался. Я позволил себе оценивать полемический накал в трудах Эфесского иерарха, рассматривая их в хронологическом порядке (опять же, тут я опираюсь только на труд Погодина). И у меня возникло устойчивое впечатление, что каждое новое слово святителя было все более и более «импульсивным». Не убедительным, а именно импульсивным!

3. Прочтение той части Актов ФФС, над переводом которых потрудился многоуважаемый оппонент, только убедили меня в маргинальности и позиции, и тактики греков. Последние начали диалог с «прибавки к Символу» [Погодин 1994, 170-171]. Причем, устами Марка заявили, что не примут эту поправку, даже если латиняне докажут им доктринальную безупречность Filioque: «Я не сказал, что разъяснение [вашего] догмата воссоединит Церкви; воссоединит их устранение прибавки, которую мы не можем принять, даже если бы она [выражала] истинное [учение], поскольку отцы воспретили нам что-либо прибавлять к Символу веры или отнимать от него» [Акты ФФС, I от 08.10.1438], говорит епископ Эфеса.

Но именно этот вопрос не стоил скорлупы от выеденного яйца [о чем подробнее см. в моем кратком эссе: sThg 2021]. Марк не знал историю Символа, он не знал, что 7-ой канон 431 г. не имеет отношения к известному ему Символу, потому как Марк даже понятия не имел о том, что Символ Константинопольского Собора 382 г. был «введен в оборот» только на Халкедоне, т.е. в 451 г., а значит, «в нарушение» эфесских решений.

Но особо проигрышным было то, что греки предъявляли претензии касательно внутренней жизни Латинской Церкви. Ангелу Эфесской Церкви было невдомек, что за спиной «римского новшества» многовековая традиция латинского богословия. Для сравнения: Византия в 842 г. ввела чин «Торжества Православия», на котором предавала анафеме не только учителей и учения, осужденные на Вселенских Соборах, но и серию сомнительных учений, имевших локальный характер.

Но ведь Рим не кричал грекам: «Как вы смели без согласия с нами осудить некое учение как ересь». Но ведь осуждение чего-то в качестве ереси подразумевает и оформление антидота – то есть догматической формулы. Римлянам в самый раз было возмутиться: «Вы там у себя формулируете новые догматические оросы, нас не спросив, а нас осуждаете, что мы в латинскую версию Символа ввели то, что итак присуще нашему богословию на протяжении веков». Общеизвестно так же, что и в вопросе об иконопочитании даже после VII Bселенского Собора мы имеем «два разных» с догматической точки зрения иконопочитания.

4. Маргинальной и ретроградной является сама позиция «возврата к прошлому»: «Так давайте же и в образе мысли воссоединимся сами с собой и с нашими отцами, просиявшими на семи Вселенских Соборах» [Акты ФФС, I от 08.10.1438, речь Марка Эфесского]. Давайте себе представим ситуацию с участием Марка Эфесского в работе не ФФС, а на I Bселенском Соборе в Никее 325 г.

Вот Осия Кордовский вносит «ὁμοούσιος», что, как мы помним, изначально не примирило, а сильно разделило делегатов в Никее. И вот встает святой Марк и говорит: «Братия, долой это новшество, давайте вернемся к тому, как исповедовали веру наши отцы».

Для того чтобы понять, сколь нелепо звучит позиция святого Марка, достаточно прочесть следующую справку об арианских спорах: «Нельзя сказать, что тринитарная проблема не вставала ранее: ее пытались решить и апологеты II-III вв. Она стояла и перед представителями различных ответвлений монархианства, отстаивавшими идею строго монотеистического «единоначалия Бога»? Но во всей глубине и широте своей она была осознана лишь в период арианских споров.

В этой связи возникает вопрос о том, исходил ли «творческий им­пульс» к постановке данной проблемы от Ария? Статья Вильямса, где затрагивается этот вопрос, позволяет решить его скорее в отрицательном смысле: дискуссия о применении термина «сущность» к сфере тринитарного учения была начата Александром Александрийским и его единомышленниками, а не Арием.

Поэтому Александр выступает здесь как «опасный новатор», а Арий – в роли «консерватора». В самом деле, если обратиться к ситуации той эпохи, следует признать, что введение термина «единосущный» в символ веры и защита его требовали от сторонников ортодоксии куда большего дерзновения мысли, чем от ариан – отвержение его. Ибо этот термин не только не был освящен авторитетом Библии, на что неоднократно указывали ариане, но и серьезно «скомпрометирован» постоянным использованием его у гностиков»1.

Невнимательный читатель может сказать, что нет никакой параллели между арианским спором и спором на ФФС, а между тем параллель самая прямая. Сидоров не зря соглашается с тем, что Арий был «консерватором». Он считал «достаточным» то, что мы имеем в доникейский период. А какие-то упрямые богословы (типа Александра, епископа Александрии) считают, что богословие нужно постоянно развивать и уточнять.

И неважно от кого нам досталось то, что мы сегодня уточняем – от Писания, от апостольских мужей, от Поместных Церквей, от Вселенских Соборов. Если сегодня возникает спор о понимании «наследства», значит, предыдущих решений недостаточно, т.е. недостаточно их просто «зачитать и повторить».

В конце-концов, для зачитывания и повторения вовсе не нужен Вселенский Собор! Собор должен сформулировать новые варианты ответа на старые вопросы. И сам факт спора о Святом Духе на ФФС говорит о том, что цитат из «древних отцов» было недостаточно. С тем же успехом ариане требовали в 325 г. отказаться от ὁμοούσιος.

Заметим, ариане не предлагали никаких новых формул (Арий не настаивал на том, чтобы его «Пир» приняли в качестве официального церковного документа) – они просто настаивали на необходимости следовать «ранее установленному курсу», то есть доникейской традиции. Да и как обычно во всех школьных учебниках объясняют появление Символа 382 г. в отношении к Символу Никеи? Как развитие и восполнение никейского!

Заметим так же, что изначально Соборы Константинополя 381 и 382 гг мыслись как Поместные, а не как «Вселенские». То есть Поместный Собор «восточных» без сношения с «западными» принял поправки к Вселенскому Символу. Да, потом, в 451 г. это поправки были ратифицированы Вселенским Собором в Халкедоне. Нам скажут: «Но ведь это сделал Вселенский Собор».

Но минуточку! Марк Эфесский в своей приветственной речи к Папе Евгению признает ФФС «вселенским собором», а значит, этот собор полномочен ратифицировать на всецерковном уровне какие-то формулы, прежде считавшиеся «локальными». Т.е. по своим полномочиям ФФС был вправе внести редактирование в Символ и даже ввести в оборот новый Символ – как это сделал собор в Халкедоне, после прочтения символа Никеи признавший Символ 382 г. «равноценным» никейскому.

В сущности на ФФС именно это и произошло: Большинством голосов отцы собора ратифицировали добавку Filioque. Итак, Марк говорит: «Покуда сохраняется причина схизмы – а причиной этой была прибавка к Символу, которая и разрушила любовь, – не могло последовать никакого примирения… Мы полагаем, что сими отцами в Символе веры ничто не было опущено, а также не было помещено в Символ ничего ущербного и нуждающегося в каком-либо исправлении или дополнении» [Акты ФФС, I от 08.10.1438].

Любой арианин в 325 г. мог сказать, что в крещальных Символах тех Церквей, в которых крестились ариане (а это были на тот момент Церкви Православные, потому что «арианства» как самостоятельного движения еще не существовало, и все ариане были чадами Церкви), «ничто не было опущено, а также не было помещено в Символ ничего ущербного и нуждающегося в каком-либо исправлении или дополнении».

Так же и сторонники Нестория в 431 г. теми же самыми аргументами противились анафематизмам Кирилла: «для нас достаточно решений Никеи». Но и партия монофизитов на Халкедоне выступала ровно с теми же принципами: «Не писать никаких новых вероопределений – достаточно того, что прежние отцы написали». Очевидно, что недостаточно!

5. Мне так же известно, что на ФФС обе стороны обвиняли друг друга в «подделке древних рукописей». В частности, могу посоветовать многоуважаемому Петру и заметку Медведева «Филологический спор о подлинности патристических текстов на Флорентийском соборе»2.

Мы воздержимся от окончательного вывода, но позволим себе наметить несколько тезисов по данному пункту: (а) Следует отличать подлог от некачественного списка и от перевода с ошибками – особенно когда речь идет о греческих рукописях, переводимых или «копируемых» на Западе; (б) Следует отличать греческих отцов от латинских, т.к. сегодня уже никто не сомневается в наличии Filioque в латинском богословии в самой глубокой древности. То есть речь идет именно о богословии, а не о добавке к тексту Символа; (в) Весь этот спор о том, «у кого точнее рукопись» напоминает современные споры протестантов о том, чья Библия «точнее».

Текстология интересна как наука, но важно то, как живет этот текст на протяжении веков в Церкви. А в отношении Западной Церкви бесспорно, что она на протяжении веков, еще при единстве Церкви, развивалась в русле «филиоквистского» богословия. И Марк Евгеник настолько же некомпетентен в этом богословии, насколько латинские отцы ФФС некомпетентны в богословии грекоязычных столпов догматики.

Но как разночтения в списках и ошибки в переводах Писания не повредили принявших разночтения и ошибки Церквей (выстроивших на базе этих ошибок свое богословие), так и филиоквистская теология не может ущемить спасительное действие Духа Божьего, живущего в теле Римской Церкви ровно так же, как и в теле других Апостольских Церквей.

6. Благодарю уважаемого оппонента за уточнение ситуации с Геннадием Схоларием, но отмечу, что основной аргумент мой остался без внимания, а именно: В 1451 г., когда греки направили от лица Синаксиса Константинопольской Церкви послание в Рим (фактически о разрыве унии), Схоларий (к этому времени уже монах Геннадий и великий дидаскал), участник Синаксиса, отказался ставить свою подпись под официальным антиуниональным документом (Рансимен 2008, 140).

7. Про участие Геннадия Схолария в сомнительном проекте с утраквистами я писал несколько лет назад. О нем я не стал упоминать именно в силу того, что утраквисты – это все-таки раскольники Рима (оставшиеся к тому же без священства) и участие «анти-униатского» крыла Константинопольской Церкви в этом сомнительном проекте с моей точки зрения только снижает авторитет этого крыла. Уния с этими утраквистами, которая была предложена в письме от 18 января 1452 г3., была полной капитуляцией Православия перед …Нет, нет, не протестантами (как может показаться сразу), перед той самой латинской догматикой, против которой воевали греки в Италии.

Ян Гус на Констанцском Соборе

Утраквисты-то в сущности были и филиоквистами, и в чистилище верили, и на опресноках служили. Так известно что Ян Гус четко и внятно заявил, что признает и учение об  индульгенциях, но только бы ими не торговали4. Пальмов (1881, 571-572) публикует ответ ультраквистов (на латыни, без перевода на русский), датируемый 29.09.1452 г. Я уж было пожелал отложить написание ответа господину Пашкову и заняться переводом этого документа, но едва прочел вступление – понял, что это апокриф: Письмо обращается к «светлейшему принципсу и господину Константину Палеологу, кесарю Греции» и «преподобнейшему во Христе отцу, господину и священнику Геннадию».

Но Геннадий Схоларий не был в то время священником, он был просто монахом. Да и подпись его в послании к утраквистам стоит на последнем месте – после подписей митрополитов и клириков. Ну, не могли утраквисты в 1452 году ставить его во главе Греческой Церкви (к нему одному в послании обращаются по имени). Мы не станем пересказывать весь труд Пальмова (который, кстати, прочитан лишь по диагонали), но согласны с его общими выводами (см. с. 182), что сам Гус (и наиболее последовательные гуситы – утраквисты) были не против доктрины и институционального устройства Римской Церкви, а, как и Савонарола, выступали лишь против серии злоупотреблений. Едва ли человека, который, к примеру, критикует торговлю в храме следует записывать в протестанты.

Но при этом возникает еще и вопрос об иерархическом устройстве утраквистов: после казни Яна Гуса и Иеронима Пражского в 1420 г. их движение было запрещено, храмы отбирались, священники, разделяющие их мнения, либо казнились, либо отправлялись за решетку. Кто были эти самые утраквисты через 32 года после разрыва с иерархической структурой, от которой они могли получать священство? В конце-концов, кто совершал эту самую Евхаристию у них? Назначенный пастор?

Тогда перед нами еще и протестантское (уже в полном смысле этого слова) явление, принимать членов которого можно было только через миропомазание: так как в латинском сакраментальном устройстве миропомазание (конфирмацию) совершал только епископ, то однозначно, что миряне, крещенные у гуситов в течении этих 32-х лет, миропомазаны не были. В любом случае на страницах доступных мне источников решение этого вопроса я не получил.

Итак, во-первых, отрицая доктрину латинян, греки, в лице утраквистов, фактически вступали в унию на условиях латинян, потому что латинские догматы утраквисты не оспаривали. Во-вторых, сомнительное общение с движением, которое сочли «православным», но которое по своему устройству на тот момент напоминало протестантские секты ввиду отсутствия основанной на преемстве рукоположений иерархии.

Так же интересен сам текст послания греков к утраквистам. Начиная с: «Священная церковь града Константина, мать всех православных и учительница всем и всяким» — и по всему тексту послания – мы видим язык папских посланий об унии, зазывающих «отделенных братьев» поскорее «вернуться в лоно», которого они, между тем, никогда не покидали. Язык, на котором обращается Константинополь к утраквистам – это язык униональных предложений Рима.

ВЫВОДЫ

Я не стану высокопарно бросаться словами про невысокий уровень владения предметом у моего оппонента. Потому что основной вопрос упирается не в скрупулезное описание событий, а в богословские выводы. И тут я полностью согласен с выводами отца Иоанна Мейендорфа, который отмечает, во-первых, то что Собор был подлинно Вселенский по своему формату, а во-вторых, что причины неудачи – в том, что стороны не смогли услышать друг друга:

«Вселенский объединительный собор был основой для той подлинной надежды, которой в период, последовавший за крестовыми походами, жили в восточном христианстве многие его лучшие монархи и богословы. С другой стороны, собор, состоявшийся в Ферраре и Флоренции, являл реальную уступку Запада экклезиологическим позициям Востока: собор, по крайней мере формально, состоялся как «восьмой», с теоретической возможностью разрешения всех проблем, разделяющих Церкви, не будучи при том связан односторонними решениями, принятыми на Западе между XI и XV столетиями. И все же трагедия произошла потому, что подлинной встречи двух традиций не состоялось. Внутренние проблемы Запада даже не обсуждались. Это было неизбежным результатом отсутствия экклезиологического равновесия, вызванного длительным расколом Востока и Запада. А у восточной делегации не было ни богословской компетенции, ни необходимой информации, ни духовного мужества, чтобы начать обсуждать реальные вопросы (!). Можно сказать, что в 1438-1439 гг. две части христианского мира были гораздо дальше друг от друга, чем в наше время. …Поскольку Флорентийский собор, рассматриваемый в исторической перспективе, оказался неудачей по тем причинам, духовным и богословским, которые мы способны понять, то ответственность за разрешение тех вопросов, что все еще стоят перед нами, становится еще большей»5.

Иными словами, основное различие между мною и многоуважаемым Петром Пашковым, не в том, кто точнее описывает нюансы истории Собора (тут бесспорно пальма первенства у него), а в том, как мы оцениваем «богословские успехи» греков на Соборе. Я их оцениваю отрицательно. Именно богословские, школьные, интеллектуальные. Заметим, я не утверждаю, что уния в то время и на тех условиях была бы благом для Византии. Но это совсем другая тема, которая связана и с вопросами о церковном устройстве, и с вопросами социальными, политическими и т.д. Но именно как «школа греческого богословия» то, что было представлено в качестве таковой на ФФС не соответствовало теологическим стандартам.

архимандрит Феогност (Пушков), кандидат богословия,

священник УПЦ МП. Телеграм-канал: https://t.me/o_thg

Литература и аббревиатуры

sThg = Личная литерация автора.

ФФС = Ферраро-Флорентийский Собор.

Акты ФФС = Деяния Ферраро-Флорентийского собора / Пер. с греч. Петра Пашкова // [bogoslov.ru] URL: https://bogoslov.ru/article/6023861 (31.01.2020)

***

sThg 2021 = Феогност Пушков, архим. Насколько неизменен текст «Символа Веры»? [Христианская Россия] // URL: http://christrussia.ru/naskolko-neizmenen-tekst-simvola-very/ (18.01.2021)

Медведев 1997 = Медведев И.П. Византийский гуманизм XIV-XV века. – СПб «Алетейя» 1997

Мейендорф 1989 = Мейендорф И., протопресвит. Состоялась ли во Флоренции встреча между востоком и западом? /Пер. с фр. Л.Успенской // БС ПСТБИ № IX. – М. 2002, 15-46 // [odinblago.ru] URL: http://www.odinblago.ru/rim_konst_moskva/6 (11.02.2021)

Пальмов 1881 = Пальмов И.С. Вопрос о Чаше в гуситском движении. СПб, 1881 // [Скан книги] URL: http://e-heritage.ru/ras/view/person/publications.html?id=42127432 (11.02.2021).

Пашков 2021 = Петр Пашков. «Интересные подробности» с «нового ракурса»: пара слов о статье архимандрита Феогноста // [Христианская Россия] http://christrussia.ru/interesnye-podrobnosti-s-novogo-rakursa-para-slov-o-state-arhimandrita-feognosta/ (публикация 09.02.2021).

Санников 2017 = Санников С.В. Мифологемы об антисакраментальных взглядах Яна Гуса на евхаристию // Гілея, 11 (126), Киев, 2017, 221-226 // [academia.edu] URL: https://www.academia.edu/38070483/Мифологемы_об_антисакраментальных_взглядах_Яна_Гуса_на_евхаристию (22.01.2021); // [Гілея] URL: http://gileya.org (22.01.2021)

Сидоров 1988 = Сидоров А.И. Арианство в свете современных исследований // ВДИ, 185 (2, 1988), 86-98.

Сметанин 1987 = Константинопольская Церковь. Послание к пражским утраквистам от 18.01.1452 / Пер. с лат. В.А. Сметанина, по изданию: Salac A. Constantinople et Prague en 1452 // Rozpravy Ceskoslovenske Akademie Ved. 1958. Rocnik 68, sesit 11. 16. 1-39, 18. 40-68, 19. 31-34. // Сметанин В. А. Византийское общество XIII-XV вв. (по данным эпистолографии). – Свердловск 1987, 246-248. // [библиотека Якова Кротова] URL: http://yakov.works/acts/15/2/1452_01_18.htm (11.02.2021).

1 Сидоров 1988, 87.

2 Медведев 1997, 310-321.

3 См: Сметанин 1987.

4 Санников 2017, 223.

5 Мейендорф 1989,