Современный русский читатель, даже если приступит к чтению Лескова, то всегда держит в уме знаменитую довлатовскую фразу, что невозможно себе представить западного человека, который стал бы Лескова читать… И действительно – основная лесковская тема в Европе стала исторически неактуальной много столетий назад, когда прошли времена средневекового католицизма или тиранического Генриха.
Но в части православного мира эта ситуация повторяется с завидной регулярностью. Она душила светлых людей Византийской империи от Златоуста до Симеона Нового Богослова, она была основанием боли добрых в Русской Церкви синодального периода (Царской России) и она всегда проявляется там, где православие получает официальную государственную поддержку. Сам Лесков характеризовал эту ситуацию так: «Букву мёртвую блюдя здесь живое Божие дело губят…»
О пагубности такого положения рассуждал, конечно, не только Лесков. Об этом говорили и страдавшие от формализма и ложности людских отношений святые того времени. Но, как известно, святых готовы слушать лишь те христиане, кто и сам хочет подлинности Духа Святого. Так святая Мария Скобцова называла эту, описываемую Лесковом ситуацию «синодальным типом благочестия».
Приведём её размышления об этом:
«Со времени Петра Великого наша Русская Православная Церковь стала атрибутом русской великодержавной государственности, стала ведомством среди других ведомств, попала в систему государственных установлений и впитала в себя идеи, навыки и вкусы власти. Государство оказывало ей покровительство, карало за церковные преступления и требовало проклятий за преступления государственные.
…Из поколения в поколение люди приучались к мысли, что Церковь является необходимейшим, обязательнейшим, но все же лишь атрибутом государства. Благочестие есть некая государственная добродетель, нужная лишь в меру государственной потребности в благочестивых людях. Священник есть от государства поставленный надсмотрщик за правильностью отправления религиозной функции русского верноподданного человека, и в таком качестве он лицо хотя и почтенное, но во всяком случае не более, чем другие лица, блюдущие общественный порядок, военную мощь, финансы и т. д.
…Вся система предопределяла то, что самые религиозно одаренные и горячие люди не находили в ней себе места. Они или уходили в монастыри, стремясь к полному отрыву от всякой внешней церковной деятельности, или же вообще подымали мятеж, бунтуя зачастую не только против данной церковной системы, но и против Церкви.
…Так в Церкви оставались главным образом лишь теплохладные, лишь умеющие мерить свой религиозный порыв, умеющие вводить запросы души в систему государственных ценностей. Вырабатывалась таким образом и система нравственных идеалов. Высшей ценностью был, пожалуй, порядок, законопослушность, известная срединность, вместе с тем довольно ярко выраженное чувство долга, уважение к старшим, снисходительная забота о младших, честность, любовь к родине, почитание власти и т.д. Никаких особых полетов не требовалось. Творчество было нивелировано слаженностью и общей направленностью государственной машины. Подвижники как-то не появлялись в губернских кафедральных соборах. Тут действовали иные люди — отцы настоятели, спокойные, деловитые соборные протоиереи, знающие прекрасно службу, старающиеся обставить ее пышно и благолепно, в соответствии с пышностью и благолепием огромного храма, прекрасные администраторы и организаторы, хозяева церковного имущества, чиновники синодального ведомства, люди почтенные, добросовестные, но не вдохновенные и не творческие.
…В творческом начале не нуждались. Синодальный тип религиозной жизни, выдвигавший наряду с духовными ценностями ценности другие — государственные, бытовые, традиционные, — тем самым не только переставлял и путал иерархию ценностей, но зачастую просто подменял Христову любовь эгоистичной любовью к вещам мира сего. Трудно, даже невозможно видеть Христа, чувствовать охристовление жизни там, где открыто провозглашается принцип обмирщения Церкви. Этот тип благочестия не справился с непосильной задачей воздать Божье Богу, а кесарево кесарю. За свое длительное существование он все больше и больше давал торжествовать кесарю. В нем римский император победил Христа не на аренах цирка, не в катакомбах, а в минуты своего признания Царя Небесного, в минуты начавшейся подмены христианских заповедей заповедями обмирщенной государственности. К синодальному благочестию можно прийти путем воспитания, путем привычек и традиций, — но никак нельзя прийти путем вольного искания следовать по стопам Христовым».
Святая Мария Скобцова пишет: «Дух Святой дышит, где хочет, но горе тем людям и эпохам на которых Он не опочил». Потому что только присутствие Духа удостоверяет настоящесть человека и христианина.
Старец Дионисий Каламбокас говорит о таком, описанном святой Марией состоянии людей: «Благочестие распяло Христа», имея ввиду благочестие буквы. Оно, это благочестие буквы, живо и по сей день, и проявляется в приверженности ко всему уставному, формальному, во всякий игре в христианство, когда главным в вере считается вычислить – есть ли в печеньях яичный порошок. И если он есть, то печенья, конечно – не постное.
Вспоминаю по этому поводу историю, как одна моя светлая студентка, побывав в обители Старца Дионисия Каламбокаса, рассказала знакомому прихожанину, какой искренней заботой инокини окружают приезжающих туда паломников. На что знакомый ответил: «Это у них, наверное, такой устав, что они так гостеприимны». То есть – в доброту и нежность не по уставу этот прихожанин не верил вообще. Между тем, красоту христианства нельзя предписать. Как невозможно предписать радость, благодарность, вдохновение, поэзию и желание умножать красоту.
Всё высокое случается в жизни того, кто свободно любит Христа, и свободно избирает свой путь перед Богом.
Одна мудрая и высокообразованная русская монахиня, принявшая постриг в 1994 году и через двенадцать лет иноческой жизни переехавшая в Грецию, в обитель известного Старца Дионисия Коломбокаса, вспоминая 90-ые годы XX века в церковной жизни России говорила, что это было время невиданного воодушевления. Тысячи молодых людей приходили тогда в храмы и монастыри, где (часто не имея досыта даже хлеба) из руин отстраивали обители. У них было много сил, вдохновения, желания, но совершенно не было наставников, которые могли бы явить им вкус благодатной традиции и красоту христианства.
И люди начинали играть в христианство, изображая из себя аскетов пустынников, но не такими, какими святые были в действительности, а в меру своей фантазии. И такая игра приводила к тому, что люди в храмах и монастырях, не только далеко уходили от Бога, заменив Его формой и формализмом, но теряли даже человеческий облик и свойственные всякому нормальному светскому человеку добродетели.
Все плоды этой игры существуют в русских храмах и монастырях и теперь, как и сама игра. Это неприязнь ко всему «не своему» и «непривычному», неприязнь к мировой культуре и красоте, неумение понимать разнообразность выражения Бога в христианах, сведение христианской жизни к храму и храмовому пространству вместо освящения своих мыслей, дел и трудов, православный кальвинизм наоборот – или уверенность что мы предназначены на земле к страданию (хотя Христос говорит всегда радоваться), подозрение к радости и улыбке, колоссальное засилье формализма – когда человек вместо подлинного роста в Боге и доброте – изображает некие (обычно, на его взгляд, монашеские) добродетели, уверенность, что мучить других чтобы те смирились – это хорошо, и отказ от умножения красоты, как одного из назначений человека в бытии.
Глядя на всё это можно понять, отчего Кьеркегор сказал, что «Нет ереси опаснее для души, чем игра в христианство».
И одних лишь тех, кто не удовлетворился формой и по-настоящему желал Духа, Господь какими-то Своими чудесными путями привёл к тем людям, кто и вправду мог отвести других к Богу…
Лишь пример святости и доброты, а не формального отношения к людям – вот что является решающим фактором для того, чтобы люди могли исцеляться и быть христианами…
Христианство – это жизнь человека в Духе Святом. Потому наше дело не в том, чтобы затвердить её приемлемые формы, но в том, чтобы стать созвучными Духу.
И среди открывающих Бога особое место занимают великие писатели. И если одни из них, как Достоевский, открывают людям сияющую красоту веры и реальность святости (как Старец Зосима из романа «Братья Карамазовы), то другие, подобно Лескову, ценой многой боли получают от Бога право предупредить других об опасности открыть своё сердце формализму и ложности, которые всегда превращаются в далеко уводящую от Бога игру в христианство…
Артём Перлик