Поэт Борис Пастернак родился в иудейской семье. В тайне от родителей его крестила его няня, и постепенно, в течении жизни он стал тянуться к церковной православной службе. Уже смертельно больной, перед смертью он просил близких о своём церковном отпевании.
Пастернак тонко ощущал сферу Духа, и мог сказать, допустим: «В Царстве Божием нет народов, есть личности» – мысль совершенно новаторская и в современности, не говоря уже о годах жизни поэта.
Благодаря широким взглядам родителей он ощущал себя не столько евреем, сколько человеком европейской культуры. Родным языком для него был русский, а близкой средой – московская интеллигенция. Так что его можно было бы вполне назвать всемирным поэтом, пишущим на русском языке.
Интересно, что ему, гению, приходилось выслушивать от разных людей обвинения в неправильном употреблении русского языка, и такие обвинения он слышал уже с юности.
При этом в доме родителей Пастернаку было тяжело. Его знакомый К.Локс писал: «Я понял только одно, что Борису в родительском доме жить трудно».
У Пастернака были разногласия с отцом, которому понадобились многие годы, чтобы тот понял, что его сын – гений.
Пастернак так писал об этом отцу: «Я так страдал всегда от того, что ты во мне собственных черт своих не видел; что ты мерил меня мерилом посредственности и не находя их во мне жаловался на отсутствие контакта с тобою».
Осознать величие сына родитель смог лишь после того, как Рильке прислал ему восторженное письмо о стихах Пастернака. Это признание, с таким трудом полученное от отца, было для поэта крайне важно в его жизни и восприятии себя.
Между тем, в его окружении были люди, которые безоговорочно принимали его гениальность. Так, Ольга, кузина Пастернака, писала ему: «Твоя книга выше суждения».
И она же: «То, что называется именем, не стареет».
И она же пишет, отвечая ему на письмо: «Твоё письмо… совершенно потрясло меня каким-то эпическим величием духа. Ты так мудр, благороден и высок, так велико твоё понимание жизни и истории, что человек не может, читая тебя, не потрясаться. Слезами могу ответить тебе. Не словами».
Каждый великий поэт заслужил таких слов в свой адрес, потому так драгоценно, когда всё в истории управлялось так, что эти слова в адрес поэтов всё же звучали.
Конечно, далеко не все ценили Пастернака. Были у него и литературные, и жизненные враги. Об одном таком враге, поэте Ходасевиче, Цветаева остроумно замечала: «Ходасевич тебя не любил и не любит, и, главное – любить не может… Его нелюбовь к тебе – самозащита. Цену тебе и мне он знает…».
Сам облик Пастернака говорил о поэзии. Одухотворённость его лица всем бросалась в глаза. Ольга, кузина, писала: «У Бори было красивое одухотворённое лицо, и ни один смертный не был на него похож ни видом, ни душой».
Потому слушатели стихов сразу выделяли Пастернака из толпы поэтов, и все видели, что у него нет достойных соперников.
Поэт, в свою очередь, всегда умел отплатить благодарностью тем женщинам, у которых хватало ума и отваги его ценить. Как подмечает исследовательница творчества поэта Анна Клятис: «Женщины в пастернаковской прозе и поэзии всегда правы, всегда прекрасны, всегда достойны поклонения».
Но при этом, несмотря на всю высоту отношения поэта к женщинам, его первый брак был крайне неудачным, потому что его избранница не вполне понимала, кто достался ей в мужья и не хотела служить гению своего избранника.
Сестра Пастернака Жозефина о его браке с Евгенией Лурье писала так: «Боря женился? Непостижимо, невозможно… Мне в сердце закралась грусть, я испытывала острую боль. Боря женился. Правда ли это, возможно ли это, как это может быть? Вдохновенный, горящий – Прометей в цепях. Как он мог унизить своё призвание до положения простого смертного: муж, жена, – о мучительная боль этой новости».
И она же писала супруге поэта Евгении: «Милая Женя, тебе досталась нелёгкая доля. Почему ты решила связать свою жизнь с этим человеком? Ты не сможешь дотянуться до него своими отчаянными усилиями и следовать за ним в его полётах. И не он будет виноват в том, что набирает и набирает высоту».
А едкая Ахматова так говорила о Евгении Лурье: «Евгения Владимировна мила и интеллигентна, но, но, но… она воображала себя великой художницей, и на этом основании варить суп для всей семьи должен был Борис».
То есть, первая жена поэта отвела себе в таком редком браке ту роль, которую должен был занимать поэт. Она не стала служить мужу и не хотела никаких бытовых забот. И, конечно, такой брак вскоре распался.
Важнейшим для Пастернака была творческая свобода, которую он воспринимал как первый шаг к гениальности.
Евгений Пастернак (сын поэта Бориса Пастернака) говорил, что «историю и искусство Борис Пастернак воспринимал исключительно в евангельском контексте – как ростки, появившиеся из проповедей первых христиан».
Здесь — глубокое проникновение в суть. Ведь никакая красота, даже если она рождена до Христа, не пришла в этот мир без Христа. А то, что в творчестве и истории последних двух тысяч лет возможны радость и надежда, — это всё связано с теми событиями, которые берут своё начало в Вифлеемской пещере.
Это нелепые постмодернисты позволяют себе говорить о смерти автора и играть смыслами. Это малые философы могут заявить, что Бог умер. Не имея ни подлинного величия ни благодати и те и другие стараются прославиться по принципу Крыловской Моськи, о которой прохожие говорят: «знать она сильна, что лает на слона».
Автор великий и настоящий, чем дольше живёт и пишет, тем больше благодарит Творца. Подобно императору Юстиниану, написавшему на построенном храме Святой Софии «Ведомому Богу» такой автор пишет те же слова на всей красоте, которую несёт в бытие.
Чем мельче, незначительнее человек в сфере Духа, тем больше его гордыня и тем меньше ему нужен Бог. А духовные гиганты несут красоту смиренно, а потому Бог им нужен всё больше. И с каждым сказанным ими великим словом их душа всё больше тянется к Источнику всяческого величия, без Которого даже самый великий гений не может творить ничего…
Артём Перлик