При жизни Лермонтов мало стремился к публикации своих стихов. Он часто был недоволен написанным. Это особое чувство сердца, когда сделанное хочешь оценить с точки зрения вечности. Его обвиняли в гордости и эгоизме — но это была только защитная маска. Известно, что гордец не может творить подлинную красоту, потому что гордость осквернила бы её. А Лермонтов ничего при жизни не сделал для снискания себе земной славы — и это черта отнюдь не гордеца.
При жизни поэта был издан лишь один небольшой сборник стихотворений и поэм, и роман «Герой нашего времени»
Если бы Лермонтову при жизни встретился святой — он смог бы по достоинству оценить эту небоискательную поэзию юноши, который мыслил мыслями мудреца.
Лермонтов не умел ненавидеть, но зато в ответ его ненавидели родственники, сослуживцы, знакомые и сам Николай I.
Более того, в современном лермонтоведении утвердилась мысль, что Мартынов, убийца поэта, действовал правильно, по соображениям совести. Эта тенденция обелить убийцу удивляет, но она же говорит о том, что ненависть к поэту не стихла и до сих пор.
В чём же причина такой ненависти? В.Бондаренко пишет по этому поводу, что у Лермонтова было «презрение к светской черни», к тем самым умникам, которые и поныне пишут в фейсбуке свои едкие замечания по поводу чего попало и ненавидят всякую подлинность и красоту, сами будучи не способны к созданию красоты, потому что гордец не в состоянии творить ничего прекрасного. Отсюда и берутся все те современные кандидаты и доктора наук, который спешат доказать, что Лермонтов – всего лишь молодой нахал с претензиями, и что Мартынов был безусловно прав, убивая такого дерзкого на язык человека.
А ведь никто из самых воцерковлённых русских поэтов не написал таких стихов о Боге, как Лермонтов. Его влияние на последующую традицию словесности огромно, хотя его и стараются принизить, умалить и замолчать.
Константин Леонтьев писал в письмах о христианских мотивах в русской поэзии: «У Кольцова, у Пушкина их много, но у Лермонтова больше всех».
И неудивительно, ведь, как говорил Варсонофий Оптинский: «Чем выше поэт, тем сильнее у него горит огонёк религиозного мистицизма».
Лермонтов в этой устремлённости к небу превосходит всех других русских поэтов, даже Пушкина, который, в отношении к Лермонтову находился как Цветаева в отношении к Эмили Дикинсон: Цветаева лучше знала жизнь, а Дикинсон знала Небо. Потому-то один из исследователей американской поэтессы и писал, что «Цветаева всю жизнь стремилась в ту мансарду Духа, где жила Дикинсон». Это соотношение вполне справедливо и в отношении Пушкина с Лермонтовым.
Да, Лермонтов никого (кроме нескольких девушек) не подпускал к себе и не пускал в свою душу, но это связанно с раненостью его как человека, с боязнью новых разочарований, которых в его жизни было так много.
Да, социальный пессимизм у Лермонтова перерастал в пессимизм духовного свойства.
Да, его всю жизнь терзали плохие мысли, а он не знал традиции аскезы и постоянной молитвы с исповедью старцу, чтобы победить это наваждение врага. Но ведь и жил он тогда, когда оптинские старцы ещё не были всероссийски известны. Не даром ведь Варсонофий Оптинский так страдал, что не знал Лермонтова при жизни. Такому поэту в духовники мог подойти только святой.
И всё же, по свидетельству этих старцев, Лермонтов знал восторг Иисусовой молитвы, но не был согласен на каждодневный молитвенный труд, который, возможно, вызывал у него отторжение как понуждение, а понуждений со стороны итак в его жизни было слишком много.
Лермонтов не открывался всем подряд, старательно таил глубину и красоту своей души за маской, за насмешкой, за внешней неприязнью к жизни света и жизни умников.
Что же касается Николая I, то царём в неприязни к поэту двигала не только боязнь вольнодумия в стихах последнего, но куда больше личная ревность, так как царица восхищалась поэтом и его творениями, и царь отлично об этом знал, а будучи человеком пустым он не мог перенести такого соперничества с собой в сердце своей супруги, не мог вынести её преклонения перед гением великого человека.
Не случайно ведь существует предание, что царская чета узнала о гибели поэта во время обеда, и Николай I сказал только: «Собаке собачья смерть», а царица видимо расстроилась и ушла, к большому неудовольствию своего супруга.
Сталкиваясь с неприязнью умников и непробиваемостью стены, возводимой формалистами своего времени, почти любой человек сдаётся и начинает жить как все, пытаясь подстроиться под обстоятельства и мнение умников, образующих изысканный фейсбучный круг своей эпохи. Этот круг всегда мал, но вкусы диктует именно он. Этот круг считается избранным, и многие люди тратят большие силы, чтобы в него попасть и иметь возможность также через губу, с презрением отзываться о современной им красоте.
Как писал о таких вещах Довлатов: «К этому времени я уже был похож на молодого филолога. То есть научился критиковать Достоевского, восхищаясь при этом Шарковым и Гольцем. Что выражало особую степень моей интеллектуальной придирчивости. (Кстати, Шарков год назад выпустил детскую повесть о тараканах. Гольц, если не ошибаюсь, сочиняет цирковые репризы.)»
Задевать этот избранный круг не решался даже такой дерзкий человек как Байрон, о чём он с горечью признавался в «Стансах к Августе».
Ты беспечна, но свету во вред.
Я ничуть его низко не ставлю,
Но в борьбе одного против всех
Навлекать на себя его травлю
Так же глупо, как верить в успех.
(Байрон)
Лермонтов же был тем необыкновенным существом, которое не боялось задевать и гневить избранный круг либералов, бить их в хвост и в гриву, громить, насмехаться над ними и указывать им их крайне низкое место перед лицом славы Господней.
В этом Лермонтов был похож только на Честертона, который тоже осмеливался бросать вызов избранному кругу и, как и Лермонтов, одерживать победу над ним. Писал же Честертон, что «Разочаровался не в либерализме, а либералах». Такое писателю не прощается и Честертона перестали читать, сейчас в Англии его считают великим автором только одни католики; но ведь христиане всегда знают больше…
А на Лермонтова и при жизни и после смерти выливались целые реки ненависти, но он сумел устоять и продолжить свой необыкновенный путь.
Возможно поэтому Мережковский сказал о поэте: «И вот один человек в русской литературе, до конца не смирившийся – Лермонтов»
А В.Бондаренко пишет по этому поводу, что «Потому его недолюбливают во все времена и чиновники, и правители, и писатели… Не смирившийся литературный посланник с небес».
Не смирившийся не перед Богом, но перед тем избранным кругом современных ему фейсбучников, перед которым гнут свои шеи многие люди, не решаясь сказать что-то вопреки всей этой либеральной тусовке, преклоняясь под её мелочный и мелкий вкус.
И вот появляются в мире такие щуки, чтобы не дремали, наконец, жирные караси-умники.
В конце концов – бить формалистов – много ума не надо, они подставляют под удар свои ложность сами. А вот бить умников – искусство, и этим искусством отлично владел Лермонтов, у которого кроме поэтической гениальности была ещё и человеческая смелость, – не прогибаться не только под изменчивый мир, но и под изменчивый избранный круг!
Артем Перлик