Приходилось ли вам читать книгу некого Ю.Поринца «Книги, которые читают наши дети, и книги, которые им читать не следует»?
Это «произведение» целиком посвящено сказкам и, зная, подход «не в меру у нас православных» к мировой классике, легко догадаться, что к сказкам, «которые читают дети», автор относит Пушкина, а к тем, что «читать не следует» всё остальное.
Причём мера вредности того, что «читать не следует» у автора разнится от сказки к сказке, но братья Гримм попадают в категорию самых зловредных для детей произведений:
«Братья Гримм не пытались вложить в свои произведения какого-то своего содержания, они стремились сохранить верность сюжету и духу фольклорной сказки, и смысл сказок, очевидно, не имел для них первостепенного значения. Поэтому в их сборнике соседствуют совершенно несовместимые по смыслу сказки. Есть произведения, изобилующие жестокими подробностями, с жуткими финалами, а есть и народные сказки литературного происхождения, которые подверглись влиянию христианства. Последних, впрочем, значительно меньше. В сказке «Два странника» добрый портной, полагавшийся во всем на Господа Бога, пострадав и потрудившись, достигает счастья, а злой сапожник, «забывший в сердце своем Бога», наказан за свое коварство изгнанием и сходит с ума» (Ю.Поринец).
Да, действительно, народные сказки не однородны в своей моральной составляющей. Это связано с тем, что народная сказка, как и, например, пословица, выражает не итоговую мудрость бытия, а всего-навсего опыт того или иного народа, да и внутри его этот опыт разнится в зависимости от личности, эту сказку создавшей, хотя о личности в фольклоре мы можем говорить лишь условно.
«Иногда даже в тексте одной сказки сочетаются жестокость фольклорной сказки и надежда на милосердие Бога. В «Золушке» мать, умирая, завещала дочери: «Мое милое дитя, будь скромной и ласковой, и Господь тебе всегда поможет, а я буду глядеть на тебя с неба и всегда буду возле тебя». Финал же сказки как будто написан совсем другим автором. Речь здесь идет о наказании злых сестер Золушки: «И когда свадебный поезд отправился в церковь, сидела старшая сестра по правую руку, а младшая по левую; и вот выклевали голуби каждой из них по глазу. А потом, когда возвращались назад из церкви, сидела старшая по левую руку, а младшая по правую; и выклевали голуби каждой из них еще по глазу».
Все это заставляет отнестись к сказкам братьев Гримм при выборе произведений для детского чтения с большой осторожностью» (Ю.Поринец)
Между тем, сказки сильны не тем, что они Бога упоминают, как и слабы не тем, что они о Нём не говорят.
Смысл сказок – приоткрыть завесу, разделяющую мир взрослых от мира благодати, чтобы люди смогли вновь обрадоваться тому, к чему они уже, кажется, совершенно привыкли.
«Вещи, кажущиеся привычными нам, – пишет Толкиен, – мы заперли под замок, стали обладать ими и перестали на них смотреть».
Сказка помогает нам вновь изумиться тому, что мир – Божий, но делает она это не лобовым тараном-упоминанием о высшей силе, как, кажется авторам подобным Поринцу, она должна действовать. Её воздействие тоньше – на уровне онтологии, а не вкрапления в сюжет церковных реалий, столь милых всем, кто ничего не понял в христианстве.
«Встречаются и откровенные нелепости. Так, в сказке «Ослик» говорится, что у короля с женой не было детей, они очень об этом печалились, а потом «исполнил Господь ее (королевы. – Ю.П.) желание; родилось у нее дитя, но было оно похоже не на человеческое дитя, а был это маленький ослик» (!). Очевидно, что с такой сказкой детей знакомить ни к чему» (Ю.Поринец).
Ну конечно, лучше ведь знакомить детей со сказками о крещении православного ёжика, и тому подобных благоглупостях, которых, кстати, написано уже очень много, чего стоит одна только «Юлианна» со всеми её продолженьями.
Но искусство братьев Гримм таково, что действует оно и на людей твердолобых, а потому и Поринец невольно зачаровывается этими сказками:
«В сказке «Живая вода» есть замечательный эпизод. Королевна, ожидая своего жениха, велит вымостить дорогу к замку золотом. Кто поедет по ней, тот ее жених, а кто – окольным путем, тот ненастоящий. Двум братьям стало жалко ехать по золотой дороге, и они свернули на проселочную, а младший брат «все думал только про королевну, и так хотелось ему быть поскорее с нею, что не заметил он вовсе той золотой дороги». (Ю.Поринец)
Между тем, познакомься читатель с жизнью сказочников-братьев Гримм, и он, думается, проникся бы такой же симпатией к ним, как Вильгельм Гримм говорил о Гёте:
«Я думаю, увидеть его собственными глазами, невероятно полезно для понимания его стихов. В них то же соединение прекраснейшей, чистейшей и благороднейшей натуры, которую здравомыслящий человек сразу же распознаёт и начинает уважать… Удивительный взгляд глаз его вызывает полнейшее доверие, хотя и удерживает нас на расстоянии».
Итак – кем же были они, эти братья Гримм, рекомендовавшие себя «любителями немецкой поэзии, истории и языка»?
А были они, прежде всего – искренними христианами, людьми любившими Бога, и потому любившими сказки.
Знали они и об основании сказочности мира – благодарности.
Вильгельм Гримм писал: «Я никогда не переставал благодарить Бога за счастье моего благословенного брака».
Потому их труд был для них продолжением благодарения, и Яков Гримм в середине жизни радостно восклицал: «На ближайшие годы у нас работы в избытке», а знакомые о нём говорили, что ничего не могло заставить его прервать труд.
Трудились же братья не только над сказками. Они подготовили и издали «Словарь немецкого языка», и этот труд через 100 лет Томас Манн назовёт «героическим делом».
Оба брата умели и работать и радоваться. Умели быть весёлыми и глубокими, и, попросту – они были людьми, и потому о них можно сказать то же, что Якоб Грим однажды сказал о Гёте: «Гёте – это человек, за которого мы, немцы, никогда не сумеем отблагодарить Господа Бога».
Верно это и для всего человечества, для которого такие люди как братья Гримм – светлый подарок Господень.
Братья Гримм собирали не только сказки, они повсюду записывали предания, легенды, старинные истории. И, записывая всё это, с болью видели, что большая часть древних легенд совершенно изгладилась из народной памяти, и уже не может быть восстановлена. В самом деле, что мы знаем не только о многих легендах Средневековья, но и о сказаниях неандертальцев и кроманьонцев, а ведь тем тоже было о чём рассказать, потому что в отношении к ним древние – мы, а они были юными, они были на заре человечества.
Якоб Гримм писал об этих невосполнимых утратах следующее:
«Постоянная гибель мирского, недолговечность даже самого прекрасного и человечного – всё это заключено в воле Божьей, согласно которой на оплодотворённой и удобрённой таким образом почве произростает новое, возвышенное, духовное. И повсюду печаль перемежается с радостью, но радость всё же преобладает».
Вспоминаю, как в своё время я сжег все тетради с ранними стихами, а одна мудрая девушка заметила об этом, что стихи остались жить в мире, только приняли форму других стихов.
Если переложить её мысль на язык богословия, то можно сказать, что благодать, лежащая в основании всех важных стихов и сказаний, есть сущность творчества, а люди уже находят формы для выражения даруемого им Духа Святого.
И то, внутри чего живёт благодать – не умирает, хотя и не всё из этого сохраняется на земле в истории.
Вспомним и то, что политическая, гражданская обстановка в тогдашней Европе не отличалась спокойствием. Наполеон находился на пике своего могущества. Европу сотрясала война.
Братья Гримм решили защитить свой внутренний мир от всех этих потрясений, и избрали для этой цели расписанную по часам научную, текстологическую работу с книгами. Этот способ помогал братьям сохранить внутренний огонь и достоинство.
Якоб писал об этом времени: «Уже самое начало этих исследований было трудным, но отрадным. С невыразимой горькой болью я видел Германию, свою родину, униженную, лишенную всяких прав, потерявшую даже своё название. В то время мне казалось, что все надежды рухнули и все звёзды закатились: и лишь постепенно, с трудом я пришел к мысли о необходимости вновь связать нити начатой работы и удерживать их в своих руках, как бы ни было печально вокруг. Это оказалось ненапрасным – я как-то внутренне выпрямился, и моя работа стала продвигаться».
А его брат Вильгельм писал об этих же годах:
«Преодолеть гнетущую атмосферу того времени помогала, конечно, и напряженная работа с древнегерманскими поэтическими текстами. Вне всякого сомнения, грозные события тех лет и потребность углубиться в тихий мир науки способствовали к возвращению к жизни этой давно забытой литературы; но смысл её не сводился только к поискам утешения в прошлом, теплилась, конечно, надежда и на то, что начатая работа будет хоть немного способствовать приходу нового времени».
Так всё и произошло. И я вспоминаю, как при сходных обстоятельствах советовал одной моей студентке не обращать внимания на войну, внутри которой мы оказались, но быть выше и больше войны через постоянный труд и прикосновение к прекрасному, к тем же сказкам. Прошли годы и студентка говорила мне, что этот совет оказался лучшим, хотя в момент переживаемой боли его польза и не была ей очевидной.
Братья Гримм продолжали собирать фольклор и с удивлением отмечали, что народные песни и легенды часто превосходят современную им литературу по охвату и глубине.
В то время о поэзии северных стран известно было мало, и Вильгельм хотел привлечь к ней внимание.
«Солнце Гомера, — писал он, — простерло свое сияние и на эти ледяные горы, рассыпало свои драгоценные камни по зеленым долинам… Таким мне представляется достойное удивления богатство эпической поэзии — стихи глубочайшего внутреннего содержания, которые когда-либо возникали в душе человека». Увлеченный самобытностью древней нордической поэзии, проникнутой духом мифов, Вильгельм превозносил эти песни. Восходящие к языческим временам, они имели для Вильгельма чистое звучание подлинно народной поэзии. В них жила давным-давно прошедшая эпоха с ее невероятно ярким бытием, когда люди еще не научились скрывать радость и горе, мужество и преданность, боль и страдание.
Что мы любим во всех этих песнях, — так это звучащую в них скорбь или радость сердца. Мы должны почитать их как нечто самое высокое, ибо из них одних исходит все то, что можно выразить правдой, красотой, поэзией или чем-либо еще. В том-то и состоит большое отличие фольклора от искусства, что он не ведает пустынь и восторженно полагает, будто целый мир, зеленый и свежий, весь проникнут и воспламенён поэзией, и еще знает, что все находится под властью неба, что нет ничего такого, что ускользнуло бы от его внимания, вплоть до волоса на голове. Поэтому фольклор не содержит ничего, кроме того, что необходимо, поэтому он презирает внешний блеск, как певчие птицы — яркие перья».
И там, где Ю.Поринец обвиняет братьев Гримм, что их сказки жестоки и лишены смысла, сами братья пишут, что они, записывая легенды и сказания, хотели сохранить живой голос народа, а народ не всегда бывает благочестив по катехизису, но часто точен в своих оценках служителей церкви и их поведения.
Так, именно в Германии родилась пословица «Колбаса должна быть длинная, а проповедь короткая».
Конечно, никакой пурист и моралист не оценит эту поговорку, а, между тем, в ней куда больше христианства, чем в катехизисе или книжке по закону Божьему.
Потому что эта поговорка отвергает то ложное и наносное в религии, от чего самому Христу всегда было тошно.
Кстати, как-то я сказал, что Ему было тошно, и набежали в соцсетях моралисты, доказывая, что Богу тошно быть не может. Эти люди, конечно, не читали Апокалипсис, где сказано что тебя Я «извергну из уст моих», и сказано это как раз таким вот моралистам.
Осознавая внутреннюю правоту таких народных суждений, братья Гримм и хотели сохранить живой голос народа в сказках, но не просто сохранить без переделки, а, подобно садовникам, обрезать лишние ветки, помочь дереву народной поэзии расцвести во всей его красоте.
Вот как они сами писали об этом:
«Мы старались сохранить сказки во всей их первозданной чистоте, — писали братья Гримм. — Ни один эпизод в них не выдуман, не приукрашен и не изменен, так как мы стремились избежать попыток обогатить и без того богатые сказочные сюжеты за счет каких бы то ни было аналогий и реминисценций». Но, с другой стороны, они подчеркивали: «Само собой разумеется, что стиль и построение отдельных частей по большей части принадлежат нам».
В подтверждение этого Герман Гримм писал в своих воспоминаниях о творчестве Вильгельма и Якоба Гриммов: «В сознании большинства людей, которые в настоящее время наслаждаются сказками братьев Гримм не как дети, а задумываются над их возникновением, родилось представление, будто они были слово в слово записаны по рассказам:, ходившим среди людей, так что если бы Якоб и Вильгельм Гриммы не опередили собирателей последующих поколений, то эти последние могли бы с точно таким же успехом присвоить эту «народную собственность». В том виде, в каком сказки были преподнесены братьями Гримм народу, они вновь стали народной собственностью лишь постольку, поскольку эти сказки были преподнесены ими. До редакции братьев Гримм они таковыми не являлись».
А биограф сказочников Г.Герстнер пишет об этом:
«Поэтому братья Гримм явно поскромничали, когда на титульном листе первого сборника сказок написали: «Собрано братьями Гримм». Лишь в результате обработки братьями сырая руда собранного материала была облагорожена и переплавлена в золото непреходящих ценностей».
Основанием сказок была благодать, или, как говорил Вильгельм «поэзия».
«Поэзия похожа на чистое золото, которое не портится ни при какой погоде, и это потому, что она исторгла из себя всё случайное, ложное и преходящее. Она выделяет события из действительности, поднимая их к чистому свету идеи и обеспечивая тем самым им более возвышенное существование» – писал Вильгельм Гримм.
И вновь обратимся к Г.Герстнеру и его оценке труда сказочников:
«Братья чем-то походили на тех безымянных средневековых ученых, которые, сидя в монастырских кельях, самозабвенно переписывали на пергамент произведения античной древности и средневековья. Многие годы жизни этих образованных людей уходили на создание рукописей, которые сегодня составляют гордость наших библиотек. Они думали не о себе, а исключительно о будущем, о том, чтобы сохранить произведения, создававшиеся иногда столетиями.
Теперь каждый сидел в своей монашеской комнате, в своем кабинете и вряд ли ждал похвалы или упреков, одобрения или порицания. Они все яснее сознавали, что их труд лишь отчасти служит современности, что лишь в будущем он обретет свой подлинный смысл».
Лишь в будущем этот труд обретёт свой подлинный смысл. Так можно сказать о многих великих трудах великих людей. А теперь посмотрим, к чему этот труд привёл в будущем. Приведу об этом историю из жизни одной моей студентки.
Наталья Красовицкая: «С детства я любила сказки, но так как мы жили бедно книжек у меня было мало. Когда мне было восемь лет, моя сестра подарила мне огромную книгу братьев Гримм «Золотой гусь» — она была очень красочная, с красивыми картинками, и сказок в ней было много. Сейчас я даже уже и не помню о чем были эти сказки, кроме одной, очень доброй и жертвенной. Эта сказка была очень коротенькая, всего на одну страницу, но моя память хранит ее до сих пор. Сказка называлась «Звездные талеры» , она настолько поразила меня, что после прочитанного я плакала от жалости к бедной маленькой сироте и от счастья за добрый и радостный конец в ее жизни. Именно эта сказка научила меня что нужно быть доброй и милосердной ко всем, и что только доброе сердце может ощутить полноту чужой боли и радости, и что добрых всегда будет ждать счастливый конец».
Сказка оказывает на души исцеляющее воздействие. И воздействие это заключается в том, что человек, читающий сказку, понимает, что не в сказке, а на самом деле добрым людям нашего мира обещан счастливый конец. Здесь можно вспомнить слова Честертона, который говорил, что всегда чувствовал, что наш мир похож на волшебную сказку. А христианство только утвердило его в этой мысли, в ощущении ненапрасности и чудесности мира и в том, что у сказки нашей жизни есть Великий Рассказчик. Здесь можно вспомнить слова американского классического поэта Роберта Фроста: «Итог моих исканий внешне мал — лишь твёрже стал я верить в то, что знал».
Сказкой кажется нам и смерть Якоба Грима, только сказкой совершившейся наяву.
Работая над словарём он дошел до слова «Frucht”, то есть «плод», и этим словом окончил свою многолетнюю работу и жизнь, как символ того, что его труды принесли плоды и для Царства.
Дочь Вильгельма Авгу́ста, которой тогда был 31 год, рассказывает о Якобе, что «После обеда ему разрешили ненадолго встать, он самостоятельно подошел к окну, сел отдохнуть на обычный плетёный стул; он не ответил на несколько вопросов и вдруг упал мне на руки, с любовью и нежностью посмотрел на меня…» — и вскоре после этого великий сказочник умер.
Каждый сам может судить о том, сколько благодати присутствует в такой его смерти, сколько сияния и сколько славы Господней.
Умер он, по словам племянницы Августы «с выражением сердечной доброты, которая заполняла его жизнь».
Люди принесли ему огромный венок из белых роз, где было написано: «Другу юношества от благодарных детей».
И это была лучшая эпитафия для того, кто ушел в свой путь под вечер – к рассвету!
Артём Перлик
P.S. Благодарим за иллюстрацию Маргариту Керв.