Тезис первый – он протодиакон Русской Православной Церкви – человек, чье рукоположение навеки изменило его онтологически. Получив однажды призыв от Бога, даже легендарный пророк Иона не смог бежать от вверенной ему миссии, также никто из колена Левия не смог перестать быть “левитом” во времена ветхозаветного священства… Что уж тут говорить о призванном ко служению у алтаря Новозаветной Жертвы диаконе, на которого были возложены руки апостольские и сошел Святой Дух?
Много рецензий, реакций и мнений о так называемом извержении отца Андрея из священного сана я прочитал в последние дни. И все они сводились к одному: “Мы с Вами, отец Андрей.” Значит ли это, что воцерковленные православные христиане вдруг свое мнение поставили выше мнения своей Церкви, в своем согласии усмотрев основу “диаконии” отца Андрея? Хотя многим из них Андрей Кураев и правда послужил, обратив к церковной жизни, едва ли от них зависит его священство. И все, смею полагать, это осознают, ощущая, узнавая интуитивно, непосредственно непреложность даров Божиих – то, что латиняне со свойственной им скрупулезностью называют “несмываемой печатью священства.”
О том, что отец Андрей остается диаконом, пророчески и себе во осуждение свидетельствует и референтура самой Патриархии, обращаясь к нему как бы “в последний раз” яко ко протодиакону.
Тезис второй – об отце Андрее необходимо молиться.
Он многих привел в Церковь, у самых оснований которой нашел затем червоточины, которые не в силах был игнорировать – цезарепапизм, сервильность и властолюбие. Презирая “папизм” Московского Патриархата, он теперь всерьез рассматривает возможность обратиться за помощью в Константинопольский, хотя бы притязания последнего на верховную власть и были не слишком более “лицензионными”, чем у Московского первосвятителя.
Это, безусловно, большая развилка и средоточие многих соблазнов.
Тезис третий – иногда Ортодоксия и традиция не совпадают. Иногда Ортодоксия – это отвергнуть предание своей старины… и стать католиком.
В своей ранней статье “Ортодоксия как ежедневный выбор” отец Андрей пишет:
“Так что для автора «Ортодоксии» переход в традиционное католичество (не забудем, что Честертон жил в эпоху, когда Католическая церковь еще и слыхом не слыхивала, что такое «аджорнаменто» [итальянское слово «aggiornamento» означает «обновление, модернизация»]) — это гребок против течения. Это шаг от более нового (антиклерикализма и протестантства) к более старому. Шаг в сторону Ортодоксии.
А если русский человек принимает католичество — то это шаг от Православия. Ступенька та же. Но Православие теперь не перед твоими глазами, а за твоей спиной.
Выбор бунтаря, подростка (и цивилизации, воспевающей юношеские моды) в том, чтобы убежать из дома и перевернуть землю. Выбор Честертона — остаться в доме. Даже в таком доме, в котором случаются протечки.
Легко уйти в протестанты, создать свою конфессию и объявить, что настоящих христиан в веках, пролегших между Христом и тобой, не было. Легко поддакивать антицерковным критикам: «Ай–ай, Крестовые походы, ой–ой, преследования еретиков, ах–ах, какие же все это были плохие христиане» (и про себя: «Не то что я»).
Труднее — честно войти в традицию. И сказать: «История Церкви — это моя история. Ее святость — моя святость. Но и ее исторические грехи — мои грехи, а не «их“». Встать на сторону той Церкви, даже дальние подступы к которой перекрыты шлагбаумами «Инквизиция» и «Крестовые походы», — это поступок. Поступок тем более трудный, что в ту пору сама эта Церковь еще не пробовала приподнять эти шлагбаумы своими нарочитыми покаянными декларациями.”
Я понимаю, что в этом своем труде отец Андрей пытался объяснить юным православным умам, почему “им и здесь хорошо”, почему пафосу Честертона, открытому для русского читателя трудами Натальи Трауберг, нет смысла следовать, ведь мы, русские, уже там, куда он – Честертон – стремился. Проблема в том, что таковая аргументация прежде всего фактологически ложна.
Вот, что пишет о своем выборе сам Честертон:
“В былые времена Католичество называли Старой Религией, сейчас же за ней прочно закреплено место среди Новых религий. Это не имеет отношения к вопросу о его истинности, но этот факт имеет большое значение для понимания современного мира. Весьма нежелательно, чтобы современное поколение приняло Католичество сугубо в силу его новизны, но новизна в нем явно присутствует. Оно воздействует на существующую среду с особой силой и свежестью, свойственными новшеству. Даже обличители Католичества преимущественно ставят ему в вину новшества, обличая нововведения, а не какие-то пережитки. Они говорят о «прогрессивной» партии в Церкви Англии, «агрессии» со стороны Рима.
Говоря об экстремизме, они не реже имеют в виду ритуалистов, чем социалистов. Если мы возьмем для примера любую нормальную уважаемую протестантскую семью, англикан или пуритан в Англии или в Америке, то обнаружим, что в практических целях к Католичеству относятся как к религии новой и революционной. Это не реликт. От него не веет стариной. Оно отнюдь не всегда чем-то обязано традиции. Там, где традиция ничем не может ему помочь, где вся традиция настроена враждебно, оно идёт напролом со своими ценностями — не как традиция, но как истина.
Отец такого семейства часто сталкивается с тем, что его дети, открестившись от этакого Христианства под общим знаменателем (весьма распространенного в XIX веке), расходятся в разных направлениях, в такие веры и движения, каждое из которых он назвал бы прихотью моды. Один сын станет социалистом и повесит у себя портрет Ленина, одна из дочерей займется спиритизмом и будет играть с доской, другая подастся в христианскую науку, и весьма вероятно, что пути другого сына заведут его в Рим.
Дело в том, что с родительской точки зрения и даже в глазах всей семьи все это есть ни что иное, как новые религиозные течения и массовые движения – увлечения, которые сбивают с толку молодых людей и раздражают оставшихся в замешательстве стариков. Католичество так и почаще других называют одной из страстей молодости.
Дяди и тети, настроенные оптимистично, скажут, что молодежь ещё «перерастет», как если бы речь шла о детской влюбленности или о той досадной связи с официанткой в баре.
Родня посуровее в былые времена стала бы говорить о неподобающем потворстве, как если бы католическая литература была сродни порнографии. Ньюмен так и пишет, что в то время не было ничего странного в том, что на репутации студента, пойманного с мануалом по аскетике или монашескими размышлениями, было такое же пятно позора, как если бы его поймали с «плохим журналом». Стало быть, он упивался чувственными наслаждениями Девятого часа или распалялся при мысли о неправильном количестве алтарных свечей.
Возможно, сейчас уже не принято считать переход в Католичество блудом, но в дискуссиях его все еще часто называют формой протеста. И, с точки зрения сугубой части современного мира, это и есть форма протеста. Почтенный лавочник из среднего класса или порядочный фермер со Среднего Запада, отправляя сына в колледж, боится до потери пульса, как бы его мальчик не спутался с бандитами, в данном случае — с коммунистами; но что сын может попасть к католикам он боится не меньше.
В наше время его не испугает мысль о том, что сын может стать кальвинистом. Он не боится увидеть сына среди супралапсариан XVII века, сколь бы ни ненавистна была ему их доктрина. Он даже не особо обеспокоен возможностью того, что дети воспримут те радикальные солафидеанские идеи, что некогда распространены были среди наиболее экстравагантных методистов. И не то чтобы он с ужасом ждал он весточки о том, что его сын стал одним из приверженцев пятой монархии или присоединился к альбигойцам. Он не проводит в догадках о том, не стал ли в Оксфорде его Том лютеранином больше ночей, чем провел бы в страхе перед тем, что сынок может стать одним из Лоллардов. В его смутном представлении все эти религии мертвы или по крайней мере очень стары.
Он боится только новых религий. Только тех свежих, провокационных, парадоксальных новых понятий, что залетают в молодые головы, и на практике из всех этих опасных увлечений юности он выделяет свежесть и новизну Рима (Из книги: Честертон Г.К. «The Catholic Church and Conversion», глава 1. Перевод Максима Григорьева)…”
Страшный и слишком старый мир, в котором пребывает отец Андрей Кураев – мир, в котором пятнадцать иерархов борются за первенство в некоем списке и то и дело разрывают друг с другом общение, довольствуясь пребыванием в своем этнокультурном мире – имеет свою традицию. Ей более тысячи лет, и с этим нужно считаться всякому, чей пафос по оздоровлению церковной жизни основан на верности святым отцам и преданию Церкви. По моему опыту, слишком велик массив цинизма у всякого, знакомого с историей византийского христианства, чтобы апеллировать к Святоотеческому Преданию наивно и непосредственно, как если бы оное было тем, что в первую очередь воспринимается в качестве традиции.
Слишком много страшных лет прошло, чтобы такие понятия, как милосердие, справедливость, каноническое право и законность, независимость Церкви от государства, единство Христиан – чтобы все это можно было представить как “естественную” традицию Русской Церкви. И отец Андрей, судя по последним его интервью, это понимает. Это и составляет, надо полагать, значительную часть внутреннего конфликта “молодого” и “старого” Кураева.
Можно ли, в конце концов, сказать, что учение Господа нашего Иисуса Христа было “традиционным”? По отношению к Аврааму, Исааку и Иакову, Патриархам и Пророкам – да. По отношению к “преданию старцев”? Нет, иудеям бо Сын Божий был в соблазн и камень преткновения, но Он сделался главою угла Церкви Нового Завета.
Думается, что положение как самого отца Андрея, так и всех наших мыслящих современников по отношению к традиции весьма совпадает с тем, что на самом деле описывает Честертон – важна не традиция, а Истина. Потому что Истина делает человека свободным, а оковы ложных преданий и старых обид слишком жирны и тягостны. Потому что Истина в первую очередь интуитивна (то есть познаваема непосредственно), во-вторую – выводима посредством разума, чувств и всего естества человеческого, и лишь в последнюю очередь “(не)традиционна”.
Интуитивное же, и выводимое исторически, и в последнюю очередь традиционное учение состоит в том, что – все еще – отцу Андрею Кураеву, говорящему о горестях “нелицензионного папизма” и одобряющего “профессиональное лицемерие Римских Пап” следует задуматься о том, что “нелицензионное” подразумевает легитимность лицензии, а “профессиональное лицемерие” может оказаться пусть и наивной, но искренностью того, кто не по царской милости и не по достоинству града, но по преемству своему от Апостола Петра старается укреплять братьев.
Максим Григорьев
* Отец Андрей Кураев признан иностранным агентом