Нужна ли современной Церкви инквизиция?

Нужна ли современной Церкви инквизиция? Многие ответят: да, конечно. Испанский сапог, дыба и железная дева ушли в прошлое, но должен же кто-то защищать чистоту нашей веры. И хотя разговоры о догматике переносятся сегодня в уютные аудитории, конечно, необходимы Конгрегация доктрины веры или Синодальная богословская комиссия РПЦ.

Да, именно «чистота» в вопросах веры разделяет нас, христиан планеты, по конфессиональным «квартирам». В этом есть и свои плюсы: для того, чтобы вырастить редкий цветок, необходима теплица, а для того, чтобы вырастить культуру – необходима система ограничений. И Православие, и Католичество – мощные стволы, от которых пошли побеги национальных культур, и влияние первых на последние неоспоримо. Мы таковы, какие мы есть, потому что выросли на соответствующей почве. Впрочем, последнее и ограничивает выбор: попробуйте быть армянином и не принадлежать к ААЦ (да, таковые есть).

Слово ересь по-гречески как раз возводится к слову выбор, «айрес». Ещё во времена первых христиан, оказаться еретиком было едва ли не самым страшным преступлением. Вспомним святого, который не желал мыться в общественной бане: «здесь еретики, а значит в любой момент может рухнуть крыша», – убеждал он ученика. Или отшельника, являвшего смирение, когда его обвиняли в блуде и воровстве, но едва прозвучало обвинение в ереси, как старец схватил палку и со словами «нет, я не еретик», поколотил обидчиков.

Еретиками первых веков были очевидно те, кого мы сегодня называем «гностиками». Они очевидно врали про Иисуса, придумывали несуществующие события и учения, чтобы присвоить себе славу Господа. Нередко это было замешано на том, что в современных словарях обозначалось бы как оккультизм и неоплатонизм (последний сыграл в истории христианства двойственную роль), а в Средние века распознавалось как ведьмовство.

Ересь – это хищение, «присвоение» себе Истины (с заглавной, и со строчной букв), сознательная ложь, корыстное её искажение. И ужас перед этим, земное бессилие был наверное не меньше, чем перед убийством (вспомним завет Спасителя не бояться убивающих тело, но душу).

Проходят века и империя становится христианской. Догматические истины принимаются оросами Вселенских соборов. Но к «соборности» очевидно примешивается и политика. Собор возглавляется Византийским императором и симфонически служит укреплению власти последнего. Точно так же политическим вызовом, «бунтом» становится и ересь: особенно это видно по истории иконоборчества, где политические амбиции трудно отделить от личной веры. Жертвами политических споров о ересях становятся и святые: например, преподобный Максим Исповедник, а столетия спустя – преподобный Максим Грек за то, что усомнился вообще в чистоте «русского православия».

Второе тысячелетие по Рождестве Христовом принесло новые технологии, в том числе и силовые, а значит укрепило власть светскую. Но как ни странно жестокой и продуманной оказалась именно «папоцезаристская» католическая инквизиция¹. Преподобный Иосиф Волоцкий, на которого принято вешать сегодня ярлык «стяжателя», в книге «Просветитель» на вопрос, следует ли предавать огню еретиков, отвечал примерно так: следует, ибо и «король шпанский» так поступает. Впрочем, конкретные формы пыток и расправ были равно зверскими, что у католиков, что у православных, что у каких-нибудь гуситов.

При этом как раз у католиков всё было продумано (а православные на Руси только копировали кальку): Церковь еретика не казнила, но лишь отлучала, затем грешник (уже обречённый на адские муки) попадал в руки государства, и то избавлялось от него, как от опасного существа. Церковь наоборот являла акты милосердия: давала в последний момент исповедаться или привязывала сжигаемым на кострах на грудь мешочки с порохом, чтобы несчастный был сразу оглушён и не мучился болью от ожогов².

Мы живём в иное время. Прежде, всего Церковь отделена от государства, более того, все конфессии, кроме нарушающих светские законы, перед властями равны. Да иногда лишь декларативно. Но попытка сломать такую декларацию в пользу якобы «симфонии» рано или поздно обернётся против самой «церковной структуры».

Затем, инквизиция – субъект церковного права. Да, церковные суды сегодня существуют. В РПЦ они как правило действуют при епархиях, возглавляются правящим архиереем, и состоят из нескольких молодых (не забывших семинарский курс каноники), но послушных батюшек, которых постоянно меняют, и которые нередко тяготятся таким послушанием. Обычно церковный суд разбирает какие-то будничные дела, как правило конфликты клириков со священноначалием.

В последнее время в консервативных православных медиа зазвучало выражение «ересь пацифизма», хотя никто естественно ереси такой не признавал. Может ли обычный епархиальный суд, в условной Вологде или Омске вынести обвинение в такой ереси? А в ереси «царебожничества»? Скорее всего нет, сошлётся на отсутствие прецедента, на то, что такой ереси не осуждали Вселенские соборы, а таковые не проводились более тысячи лет, да и Всеправославное совещание, как мы видели не так давно, тоже созвать не получилось.

Но это вопрос о том, насколько вообще действенно в современном мире церковное право. Священника, оставившего сан или монашество, мирянина, сменившего православие на ислам, общество больше не считает неблагонадёжным. Конфессиональное право действует лишь внутри конфессии, но пробуксовывает и там: с одной стороны, из-за коррупции, с другой из-за отсутствия практики.

Что же дальше, «конец канонам, всем святым и православию»? Разумеется, нет. Но церковное право и правоприменительная практика нуждаются в модернизации, даже при том, что общественного влияния им скорее всего уже не достичь. Церковное право не должно идти на поводу у общества, но оно должно милостиво соответствовать взглядам подвластных ему людей. Да, сейчас большинство древних законов применяется через «икономию», но икономия, милость должна стать сутью церковного права.

Без этого не будет действенным и межконфессиональный христианский диалог, экуменизм. Представители верхов могут встречаться друг с другом сколь угодно, при этом делая брезгливые гримасы: мы лишь делим сферы влияния, уступаемые нам обществом/государством. Низовой же экуменизм невозможен потому, что для многих дружба с еретиком отождествляется с отречением от веры.

Один мой знакомый юноша, пылко ревнующий о вере, сменил несколько православных общин, но вдруг оказался в компании баптистов. Ему понравилась атмосфера в общине, но как человека, воспитанного в Православии, его начала мучить совесть. Мой совет ему был: ходи, куда считаешь нужным, только не предпринимай официальной смены веры. Потому что тогда твоё возвращение будет трудным. А человек тот и богословски подкован, у баптистов ему рано или поздно просто станет скучно. Да и окружение его семейное продолжает оставаться православным. Вернётся рано или поздно – со «страны далече».

Но как поступят с ним здесь? Как отец с блудным сыном из евангельской притчи, приказавший заколоть откормленного тельца – то есть сразу после исповеди, допустят к Чаше? Или назначат епитимию, да такую, что разрушит его светскую жизнь? Это скорее всего даже не епархиальный суд будет решать, а конкретный батюшка, и результат во многом зависит от его личных взглядов и эмоций.

Его могла бы спасти …инквизиция. И если инквизиция будет миловать, спасать, а не казнить, помогать возвращению ко Христу – тогда честь ей и хвала. Тогда впрочем и табличку на её двери можно будет поменять на более привычную «Миссионерский отдел».

Юрий Эльберт

Мнение автора может не совпадать с позицией редакции.