8 октября 1970 года Александру Исаевичу Солженицыну присудили Нобелевскую премию по литературе. Ещё два года спустя ему пытались вручить её в Москве, тогда же и была составлена Нобелевская лекция. Однако прочесть её удалось ещё спустя несколько лет, когда писателя выслали заграницу. Нобелевская лекция интересна и сама по себе, но сегодня мы поговорим не столько о ней, и даже не о самом писателе, сколько об одном случае, непосредственно связанном с тематикой церковной, а именно — о Великопостном письме.
Нобелевский комитет принято обвинять в том, что он присуждает премии по литературе политически ангажировано. Допустим, это действительно так, но вовсе не умаляет талантов писателя. Для меня и многих читателей ХХI века Александр Исаевич дорог, прежде всего, как художник слова. Но тогда, в 1972 году, когда ещё не было написано «Красное колесо», «Архипелаг ГУЛАГ» читали лишь избранные, и даже публикация «Ивана Денисовича» была доступна далеко не всем, Солженицын был одним из символов сопротивления лжи. В стране, где политика превратилась в заранее отрепетированный спектакль, его голос из зала вмешивался в действо свободно и дерзко, да и не могло быть иначе.
Нет сомнения, что Александр Исаевич был добрым христианином, воцерковлявшимся, церковным, и свидетельств этому множество – от о. Александра Шмемана до многих других. Но он же был и значительной политической фигурой (а вовсе «не кассиром в окошке», как выражался о. Шмеман по другому поводу), и с этим невозможно было не считаться. В литературоведении 1990-х и 2000-х – от автора первого православного учебника литературы Михаила Дунаева до светской дамы, автора ЖЗЛ-биографии Исаича, Людмилы Сараскиной – подчёркивалось православие писателя.
Но после, когда стал поднимать голову «православный сталинизм», притянувший и многих ненавидящих Солженицына («репрессий не было», «издавал книги на американские деньги»), появилась другая точка зрения: мол, писатель посмел противоречить самому Патриарху! И им был очень недоволен митрополит Питирим (Нечаев).
Разобрать тот казус 1972 года интересно потому, что это наглядная иллюстрация, как сказали бы сейчас «кейс» того, имеет ли право и поместная Церковь, и каждый христианин участвовать в политике, и в каком качестве.
Всё началось с формальности, с Рождественского послания 1972 года, опубликованного в «Журнале Московской Патриархии». Интернета тогда не было, журнал невозможно было взять в публичной библиотеке, да и в свечных лавках редких храмов он конечно не продавался. Не каждый священник имел к нему доступ. Только настоятели крупных храмов, может быть преподаватели и студенты семинарий могли его читать – но вовсе не простые верующие. При этом издание печатало не сплошной официоз, там выходили и недурные богословские статьи. Одним словом, издание было практически закрытым, однако, так или иначе, иногда случались утечки – особенно в среду столичной интеллигенции, питавшей к журналу любопытство.
Официоз там иногда попадался – «хоть святых выноси», вспомним знаменитое «октябрьское богословие» митрополита Никодима (Ротова), слова к юбилею Ленина, на похороны вождей. Но то были скорее исключения, обычно же превалировал сухой канцелярит. Поскольку Патриархии отводилась роль «бэк-вокала» во внешней политике СССР, там часто встречались призывы за мир во всём мире, против гонки вооружений, притеснений в Анголе и т.п.
Очевидно таким и был всего лишь один абзац, вклинившийся в Рождественское послание Патриарха Пимена. Возможно виноват был какой-то секретарь, его составлявший – ведь не сами же владыки составляют такие тексты? Получил задание из ОВЦС или ещё откуда-то – сделать акцент, а в результате появился вполне невинный на первый взгляд текст:
«Дорогие соотечественники, проживающие за рубежами нашей Родины, к вам обращаем мы ныне слово сердечного приветствия. Пусть никогда не ослабевает и не угасает в вас любовь к Русской Православной Церкви и к вашей великой Отчизне. Пусть крепнут ваши духовные узы с Матерью-Церковью и вашей Родиной. Прививайте эту любовь вашим детям и укрепляйте ее добрым примером. Всеми доступными вам средствами служите примирению людей (2 Кор. 5, 18. 19), установлению вожделенного мира среди народов. Сторонитесь каждого, кто сеет вражду и злобу, умейте распознавать клевету и ложь, да укрепит вас Господь в правде и истине».
Первое ли это Рождественское/Пасхальное послание после вл. Сергия (Страгородского), в котором Патриарх вдруг обращается к Русскому зарубежью? Я специально не изучал этого вопроса, может быть что-то подобное проскальзывало у предыдущего Патриарха Алексия (Симанского), но прозвучало ново и неожиданно.
Интеллигенция Русского Зарубежья, во всяком случае, известная по книгам и СМИ, в большинстве своем придерживалась православия, но к единой поместной Церкви не принадлежала. Небольшие группы в Европе и США подчинялись непосредственно Московской Патриархии – в Британии те, кто собирался вокруг владыки Антония Сурожского, в Париже – прихожане Александро-Невского собора. В том же Париже находился центр «евлогиан» – экзархата Вселенской Патриархии со знаменитым Свято-Сергиевским институтом, канонический, политически центристский – не слишком антисоветский, но дороживший независимостью. Ещё одной канонической структурой к началу 1970-х годов была ОСА [Orthodox Church in America — прим. ред.] – Православная Церковь Америки, к которой принадлежали оо. Александр Шмеман, Иоанн Мейендорф, вообще круг Свято-Владимирской семинарии в Нью-Йорке, а также, если не ошибаюсь, постаревший о. Георгий Флоровский.
Гораздо громче в печати и политически ангажированнее были неканонические структуры. Прежде всего речь об РПЦЗ, настроенной максимально консервативно и антисоветски. Их в ту пору не признавал никто (почти никто, кроме каких-то странных греков), но богословский авторитет их был велик, и не только в Америке, но и внутри СССР верующие читали их «тамиздат». Не будем забывать и об украинских церковных структурах, автономистах и греко-католиках зарубежом, которые РПЦ МП тоже явно не поддерживали.
Поэтому идущие подряд упоминания Отчизны, Русской Православной Церкви, Матери-Церкви и Родины с заглавной буквы могли вызвать резкую реакцию – особенно в неканонических структурах, для которых вопрос – кто Мать-Церковь? – был особенно болезненным. Наверняка многим приходила на ум декларация Патриарха Сергия (Страгородского) и его требование для зарубежных православных дать обещание лояльности советскому правительству.
Для «зарубежников» такая реакция была естественной, но гром внезапно прозвучал с другой стороны, «из-под глыб» церковной жизни в Советском Союзе. Понимал ли Александр Исаевич тот политический фон, на котором прогремело его Великопостное письмо? Вряд ли, как и всякий советский читатель «тамиздата», хотя возможно он о чем-то догадывался (впрочем, «зарубежникам» от него потом тоже прилетело).
Церковному бюрократу такая реакция писателя могла бы показаться неадекватной. Мы что, мы ничего особенного, мы только словечко, а он в ответ – десять. Но ведь именно Великопостный ответ Солженицына вошёл в историю, а вовсе не исходное послание Патриарха Пимена, которое не так просто найти.
Солженицын начинает с того, что он услышал послание в Рождественскую ночь, и оно его «как камешком придавило». Представим такую ситуацию сегодня. Каких был политических высказываний не допускал нынешний Святейший, вряд ли в праздничную ночь, после причастия Святых Таин, «празднуя» усталыми, а не весёлыми ногами, станешь придавать им значение.
Необходимо обострённое чутьё.
Защемило то место, – свидетельствует Солженицын, – где Патриарх призвал прививать детям любовь к Отчизне и любовь к Церкви. Эмигранты – лишены Отчизны (они конечно прививали такую любовь, но скорее к явлению книжному). Советских детей не пускают в Церковь. Крещение ребёнка – незаконный обряд, ибо не положено вовлекать в обряды несовершеннолетних. Поэтому либо крестить нелегально, либо легально, с предъявлением паспорта – но тут же против такого исповедника включится мощь карающей машины. И после крещения – причащать, учить основам веры – как? «Перешиблено право родителей воспитывать детей в собственном миропонимании [в вере], – пишет Александр Исаевич, – а вы, церковные иерархи, …способствуете этому, находя достоверный признак свободы вероисповедания в том».
«В конце концов истинная и глубокая судьба нашей страны зависит от того, окончательно ли укрепится в народном понимании ПРАВОТА СИЛЫ или очистится от затменья и снова засияет СИЛА ПРАВОТЫ?» – вопрос риторический.
«Мы теряем последние черточки и признаки христианского народа — и неужели это может не быть ГЛАВНОЙ заботою русского Патриарха? По любому злу в дальней Азии или Африке русская Церковь имеет свое взволнованное мнение, лишь по внутренним бедам — никогда никакого»(Сейчас бы Солженицыну возразили: мы боремся против фальсификации истории).
«От одного безмятежного послания к другому, в один ненастный год не отпадет ли нужда писать их вовсе: их будет не к кому обратить, не останется паствы, кроме патриаршей канцелярии?»
«Да что храмы, даже Евангелие у нас нигде не достать, даже Евангелие везут к нам из-за границы, как наши проповедники везли когда-то на Индигирку».
«Сохранение [Церкви] — для кого? Ведь уже не для Христа. Сохранение — чем? ЛОЖЬЮ? Но после лжи — какими руками совершать евхаристию?»
Солженицын упоминает имена троих церковных диссидентов: священников Глеба Якунина и Николая Эшлимана, и владыку Ермогена (Голубева) – первые два имени звучали в диссидентской среде, а владыка на покое уже несколько лет как сделался легендой, от ЦК КПСС же удостоился эпитета участника «нелегальной вылазки экстремистов».
За границей на стороне Солженицына в первую очередь оказались как раз «канонические» владыка Антоний Сурожский, владыка Иоанн Шаховской, протопресвитер Александр Шмеман (последние двое сравнили Исаича с ветхозаветным пророком). Но сам же владыка Иоанн и подчёркивает, что Церкви есть два служения: священническое и пророческое.
На письмо Солженицына откликнулся в СССР и другой православный правдоискатель, имевший связь в том числе с «тамиздатом» – о. Сергий Желудков. Он как раз встаёт на защиту Патриарха (а что тот может сделать? уйти с поста? От себя добавим: быть осторожнее и «безмятежнее» в посланиях). Солженицын так ему и отвечает – да, идти на личные жертвы, и сам он готов идти.
В спор вмешивается Феликс Карелин, друг священника Глеба Якунина, обозвавший о. Желудкова социалистом и …шестидесятником (тоже несправедливо).
Вся эта полемика была опубликована потом в Вестнике РХД [Русское христианское движение — прим. ред.] в Париже. А вот что сказали ровно в тот момент зарубежники – непонятно, неужто деликатно промолчали?
Патриарх писателю, разумеется, не ответил, а вот Патриархия ответила. В том самом 1974, когда Солженицына высылали, а против него подняли лай все кто только мог, включая первую жену Наталью Решетовскую, весной в журнале «Таймс», митрополит Крутицкий Серафим заявил:
«Александр Солженицын по-видимому склонен считать себя религиозным писателем, выражающим чувства, мысли и настроения Русской Православной Церкви. Однако, по своим делам он обнаруживает себя как нехристианина в сердце, человеком с неудержимой ненавистью, по-видимому наслаждающегося тем, чтобы нагромождать клевету против своего отечества… Теперь и верующие и неверующе в нашей стране живут и работают под мирным небом. И Солженицын, как блудный сын пользовался благами нашего мирного труда и все же он отверг христианскую веру о помощи своим собратьям и стал оскорблять наш народ и страну, присоединяясь к тем, кто хочет подкопаться под мирную жизнь народов. После всего того, что он сделал против нашей страны, может ли Солженицын действительно считаться её сыном? В глазах верующих Русской Православной Церкви он давно утратил право называть себя христианином».
«Отлучил»? Кого-то из читателей «Таймс» убедил? Митрополит Антоний (Блум), редкий из жителей Британии, державший связь с Московской Патриархией, публично заявил, что не разделяет такого мнения. Солженицын, как мы видели выше, выразился точно: бюрократ из патриаршей канцелярии убеждал себя и своих коллег по работе, для себя же они, вероятно, и послания сочиняли.
И убедил, во всяком случае, дал основание таким же рафинированным клерикалам, поливать писателя грязью в дальнейшем. И вот уже в 2012 году серьёзный богослов, профессор Алексей Светозарский, вороша старое, публикует на сайте РНЛ заметку с гадким названием «Великопостный зуд Солженицына». Справедливости ради, слов профессора там только один абзац, остальное состряпала редакция, может быть придумала и название. Но позиция ясна, она напоминает ревность старушек-свечниц: кыш из храма, батюшка тебя еще годы назад не благословил.
За Солженицыным осталось большее – правда. «Одно слово правды весь мир перетянет», – заканчивалась его Нобелевская лекция созвучно Евангельской заповеди: «Блаженны алчущие и жаждущие правды».
Юрий Эльберт