Отмечать 30 октября память жертв политических репрессий придумали, конечно, не в Церкви. Но с 2021 года в патриархийных календарях в эту дату появилась примечательная формулировка: «Поминовение всех православных христиан, безвинно богоборцами убиенных или безвинно пребывавших в заключении».
Молиться о безвинно пребывавших в заключении – благородное дело для христианина. Ещё бы не только об усопших, но и о живых – ведь есть же, наверное, такие.
На двадцать лет больше соборному празднику новомучеников и исповедников Церкви Русской, на эту тему написано много икон, отмечаются отдельно торжества в честь пострадавших в Бутово и т.д.
Вышло так, будто бы Церковь провела черту среди тысяч репрессированных. Вот это наши – как правило священники, митрополиты и монахи, те, кто на момент ареста и расстрела носил рясу, а об остальных особенно и нечего сказать. Для Церкви это нормально. Мы не знаем, кто действительно свят, и принимается в таком качестве Богом (хочется верить, что мы все, ибо мы все питаем надежду на спасение). И всё-таки Церковь соборным разумом на кого-то указывает явно, одних извергая из своих границ, других же канонизируя – констатируя их святость и представляя как пример для христианина.
Преподобному и юродивому, даже святителю для канонизации нужны, как правило, нетленные мощи, посмертные чудеса, свидетельства исцелений. Мученикам за Христа, как правило, достаточно предпочесть смерть отречению. Так было с мученикам первых веков, о которых мы зачастую почти ничего не знаем, кроме их имён (а подробности о том, как терзали тело железными крючьями у всех одинаковые).
Однако тем, кто оказался жертвами беспредела Гражданской войны, кто попал под жернова репрессий второй половины 1930-х, отречься от Христа возможно и не предлагали. Да церковников пытались ликвидировать как класс. Но формально обвиняли их в принадлежности к несуществующим партиям, в диверсиях на железной дороге или агитации против колхозов, в шпионаже на Японию или Британию, а то уж совсем нелепо – в троцкизме (составляющей которого является атеизм).
Священников и мирян казнили ровно за то же, за что и инженеров, шоферов, бухгалтеров, педагогов. Обезумевшая система (да-да, не Сталин подписывал все приговоры, усердствовали доносчики, приговаривали тройки на местах) как чума не щадила никого без разбора.
И может быть одна из ошибок – не Церкви, но церковного сообщества, писателей, журналистов, пастырей, говоривших от его имени, в том, что трагедию 1937 года мы превратили в пафосный рассказ о подвигах.
На православных конференциях иногда приходится слышать патетический возглас: «Почему мы ничему не учимся на примерах житий новомучеников ХХ столетия?» И как правило в зале найдётся батюшка, который хмыкнет: «А чему учиться?»
Как выглядит типичное (простите за такое слово) житие? Родился в 1880-90-х годах в семье священника-диакона-псаломщика, поступил в духовное училище, рукоположен тогда-то и тогда-то, наперсный крест в таком-то году, награждён палицей. Не спорю, всё это важные вещи, и их ещё нужно извлечь из областных архивов, а уж если в епархиальных ведомостях обнаружится напечатанная проповедь батюшки, сказанная во время архиерейского визита… После революции остался верным «тихоновцем». Арестован, расстрелян. Кстати, слово «тихоновцы» применяется иногда как в ОГПУ-НКВД – до конца 1930-х, тогда как должно бы — смерти Патриарха Тихона. После, и особенно после Декларации речь шла о единстве с заместителем Патриаршего местоблюстителя митрополитом Сергием. Сказать бы, скажем, владыке Григорию (Яцковскому), что он «не тихоновец», так вероятно разгневался бы.
Там, в чаду, в условиях жёстких гонений – как им было разобрать? И тем не менее, этот свят, а этот раскольник, а «грех раскола не смывается мученической кровью». После объединения РПЦ и РПЦЗ оказалось, что не все раскольники – раскольники (впрочем святителя Иоанна Шанхайского почитали в России и до того). Кого-то из «правых расколов» сочли недалеко ушедшим…
Однако дело ещё и в том, что о событиях того времени народ церковный узнаёт не только из официальных церковных житий. Мемуары, сборники документов, исторические книги. И получается подчас, что о святых мы знаем лишь то, что они святы (не всех, не всегда, но всё же). А читаем Флоренского и Фуделя – и до известного лишь на Урале о. Петра Холмогорцева. Разрыв.
Не согласны? Назовите тех новомучеников, которые дороги именно вам, и которых почитают ваши друзья. Это не должна быть известная фигура вроде патриарха Тихона, митрополитов Серафима (Чичагова), Владимира Киевского или Вениамина Петроградского. Это не должен быть кто-то из ваших родственников или героев полюбившейся книги – ибо его не знают другие, наконец кто-то служивший в ХХ веке на вашем приходе или в ближайшей обители – и здесь местное почитание налицо. Я очень надеюсь, что такие имена у вас найдутся.
В этот же день, 30 октября, мы можем соборно помолиться и ощутить единство не только с теми, чью канонизацию утвердил Священный Синод, но со всеми невинно – а хоть бы даже и виновно – пострадавших в те страшные годы. Обвинение могло и соответствовать законам, но быть подвигом с точки зрения христианина. Но даже тем, кто стучал, кто предавал, кто в страхе подписывал, но призывал имя Господне, кто из нас дерзнёт отказать в Божием прощении и спасении?
Вспомним финал романа Грэма Грина «Сила и слава». Мальчик, скучая за партой во время чтения «типичного» жития, переспрашивает учительницу:
– А патер перед смертью успел крикнуть «Слава Христу Царю!»?
– Конечно, – отвечает учительница, ведь он был мучеником Церкви.
– А кто-нибудь смочил платок в его крови?
– Думаю да, – опять не сомневается учительница. Но смерть священномученика была дежурным расстрелом, «обыденной» трагедией.
Только разве это убавляет его святости? Его страданий? Какое это в конце концов имеет значение?
Юрий Эльберт