В своих «Дневниках» Александр Шмеман пишет, что если бы в 1937 году, когда ему было 15 лет, он не услышал выступлений Булгакова, Федотова, Флоровского, то остался бы «в отношении Церкви на позициях национально мыслящей русской эмиграции», то есть не двинулся бы дальше местечкового патриотизма в сторону осознания вселенского масштаба Церкви, который провозглашается на каждой Литургии в Символе Веры, но в реальности занимает только сердца и умы немногих мудрецов и подвижников.
В литературе также немного авторов, которые понимают, что искусство – не есть что-то, принадлежащее только их стране, но оно воистину всемирно. К их числу относились, к примеру, Иосиф Бродский, Мандельштам, Николай Гумилёв.
Когда человек попадает в духовное учебное заведение, то он изучает различные предметы, вроде литургики, патрологии, экзегетики и других, и, как правило, ему никогда не говорят, что все эти изучаемые дисциплины существуют только для удобства изучения, но на самом деле они ни что иное, как одна могучая река церковного Предания, различные проявления Духа Святого.
В литературе происходит ровно то же самое – существует мировая словесность, а десяток мировых литератур (японская, греческая, польская, американская, английская, китайская, французская и другие) – это выделенные для удобства изучения грани одной и той же реки, имя которой – настоящесть. Потому что перед лицом истины нет деления на английскую и японскую, детскую и взрослую, женскую и мужскую, молодёжную и прочую литературу, но есть только та, которой коснулся Дух Святой, и такая, которой Он не касался.
Различия между ними хорошо видны любому школьнику, и нужно быть больным «национально мыслящим» (по Шмеману) человеком, чтоб не видеть такую очевидную вещь. Впрочем, слишком многие люди больны именно так, и потому ничего перед собой не видят. Как-то я выступал на телевидении, в одной консервативной передаче, где рассказывал об английской литературе, и ведущая меня спросила, что я думаю о русской словесности. Я ответил, что русская словесность – одна из десятка мировых литератур, и нужно было тогда видеть, как скривилась ведущая, а вслед за ней и оператор, они явно ожидали другого ответа, в стиле превозношения одного над другим, но ведь такое превозношение есть то же самое, как противопоставлять греческого святого Нектария русскому святому Сергию – занятие сомнительное, да и попросту глупое.
Опасность же такого «национального мышления» и в сфере литературоведения, и в сфере Церкви – в отгороженности, в ощущении себя и своего как существующего в противовес, в пику всему культурному и церковному наследию планеты, в неощущении вселенского характера и христианской церкви, и культуры, каковое неощущение приводит к тому, что человек не может удержать даже то, что считает своим, потому что это «своё» оказывается разновидностью действования Духа Святого в этом отрезке пространства и времени, но никак не достоянием одного народа.
На прекрасное вообще нельзя наложить руку.
«Что делать нам с бессмертными стихами?» — восклицал Николай Гумилёв, —
«Ни съесть, ни выпить, ни поцеловать,
Мгновение бежит неудержимо,
И мы ломаем руки, но опять
Обречены идти всё мимо, мимо…»
Ответ на эту боль, впрочем, прозвучал ещё у святых Иустина Философа и Григория Богослова, согласно концепции которых, вся мировая (и тем более церковная) красота принадлежат христианам, потому что источником и вдохновителем красоты является Бог.
И как нельзя выразиться в стиле «он разрыдался словно типичный немец», так невозможно оказаться и тем, кто присвоил себе Сервантеса, Данте, Сайгё или Достоевского – все эти авторы принадлежат не своим народам и уж тем более не учёным-литературоведам, они принадлежат человечеству. А это значит ещё и то, что они являются достоянием каждого, кто в силах их оценить, восхититься ими, поразиться и стать выше и чище, читая их великие строки.
Всякое «национально мыслящее» присвоение культурного и церковного достояния комично и душевредно.
Вспоминаю случай, как я разговаривал с неким знакомым о японской поэзии и восхищался хокку Иссы и Басё.
– А мне нравится только Пушкин! – с вызовом отвечал этот «национально мыслящий» знакомый.
– И когда вы его в последний раз читали? – осведомился я.
Знакомый замялся, но я настаивал на ответе, и он признался, что в последний раз читал Пушкина ещё в школе, по программе, хотя было моему знакомому уже около сорока лет…
А ведь сколько таких случаев и в Церкви: те, кто кричат другим «читайте Святых Отцов!», знают этих самых отцов в размере нескольких цитаток из ВКонтакте, и это ясно хотя бы потому, что человек, глубоко читающий такие тексты, никогда не станет кричать… Он промолчит там, где глупцы спорят друг с другом, доказывая, кто из них важнее в этом мире. Глубокий человек уклонятеся от таких споров.
В Елизаветинской Англии весь Лондон спорил о театре и пьесах, и единственным человеком, в этих спорах не участвовавшим, был, как ни странно, сам Шекспир. Ему и не было времени спорить – он творил новую, неслыханную красоту, в то время как праздные зеваки до хрипоты орали друг на друга, выясняя, какой из театров столицы лучше.
И если уподобить всю нашу Землю Лондону той поры, то мы видим тут таких же зевак, которые с кулаками кидаются друг на друга, чтобы только доказать, что «их» куда важнее и лучше, чем «ваше». Это искажение мировоззрения неистребимо вплоть до Второго пришествия, но не переведутся и те творцы красоты и служители истины, чей труд всегда – для всех, всего Лондона, всей Земли, и так должно быть, потому что без этого не бывает радости узнавания тех, кому в этом мире по пути с Богом…
Артём Перлик