11 декабря – день рождения Александра Солженицына. 14 декабря – день кончины Андрея Сахарова.
Солженицын и Сахаров – герои моего детства. Да, вот так, у кого-то – космонавты Гагарин и Титов, у кого-то – полярники Папанин и Шмидт. А мои «пионерские» годы выпали на вторую половину восьмидесятых. Время, которое некоторые принимали за оттепель, но оно оказалось настоящей ранней весной.
Солженицын и Сахаров – эти два имени будут всегда сопрягать вместе. Оба Нобелевские лауреаты. Оба начинали свой путь с физики и математики (кстати, характерная черта именно советского интеллектуала, «уходить в математику»). Оба были большими друзьями Лидии Корнеевны Чуковской, проще говоря советскими диссидентами. Но никак не врагами народа, в чём их, снова и снова сопрягая, обвиняют тоскующие по совку. На обоих рычала, но не посмела покарать брежневско-андроповская советская власть: Сахаров отделался ссылкой, а Солженицын высылкой за рубеж (хотя их помощников, того же математика Револьта Пименова сажали ещё как!)
Оба, когда началась «весна» перестройки, пытались обращаться к народу публично, но не были услышаны, точнее их демонстративно не слушали. Ранняя весна досталась Сахарову, его выступлениям на пленумах и съездах, где академика зашикивали, отключали микрофон. Солженицын вернулся в Россию ближе к середине 1990-х, стал вести телепередачу на центральном канале и… кто слушал его тогда, кроме меня? Потом ощущения писателя воплотились в книгу «Россия в обвале».
И в то же время это – два совершенно непохожих друг на друга человека, разве что соприкасавшихся: там, где один уходил в глубину, другой едва приближался к границе. Солженицын был верующим, практикующим, церковным православным христианином, Сахаров сохранял к религии уважительное равнодушие. Солженицын старался всё время от публицистики и политики уйти в литературу и историю, которую несомненно считал главным делом, Сахаров был литературно не бездарен (его мемуары увлекательно читать, впрочем, возможно сказалось редакторское перо Елены Боннэр), но основную роль для себя видел в области права и закона.
Они и в жизни так: один или несколько раз встречались на чьих-то кухнях. Беседовали и разбегались, словно не замечали друг друга, ибо были заняты слишком разными делами.
Сахаров видел страну правовым демократическим государством, он умер, составляя текст новой Конституции (который, разумеется, оказался забыт). В этом отношении Солженицын выглядит мечтателем, романтизирующим дореволюционное прошлое. 10 томов своего самого знаменитого произведения – «Красное колесо», он посвятил русской революции, и значительную часть их занимают размышления о царе-страстотерпце Николае. Не превращаясь в почвенника, Солженицын тем не менее всё время говорит о народе и о земле, и в самых последних интервью твердит о народосбережении россиян.
Сахаров – русский Оппенгеймер. Настоящему, американскому тоже несладко пришлось со своим правительством. В своих мемуарах, рассуждая о том, как же он стал работать над ядерным оружием, Сахаров вспоминает: да, но это была прежде всего интересная физическая задача, которую поставил учитель Игорь Тамм. Об отношении к тем же вещам Солженицына ясно говорит его протагонист Глеб Нержин, герой романа «В круге первом»: «математика круглые сутки, сухой мозг», и так далее – вплоть до предпочтения Глебом лагеря шарашечным проектам.
Солженицыну выпало открыть для русского читателя Архипелаг ГУЛАГ. Когда писателя хотят обругать, обычно находят какую-нибудь закорючку в одноимённом произведении, какую-нибудь газетную прикидку эмигранта Курганова, и бравируют. Да полноте, откройте первую страницу, там написано, что это «опыт художественного исследования», а не документальная монография.
Солженицын раскрыл всю суть, всю боль, весь ужас этого явления. И подозреваю, что не будь его, сведения о репрессиях конечно были бы раскрыты, но воспринимались бы как что-то на уровне краеведения. Мол, такой-то учёный по несправедливому оговору угодил в тюрьму, но был отыскан прозорливыми сталинскими орлами. А верующий – просто мученик и святой. А раскулаченные – тоже ошибка, у какой же власти не бывает ошибок? К этому времени было бы утеряно множество документов, а нет документа – нет и факта для учёных-историков, не правда ли? Так что «не было никаких репрессий», было лишь «головокружение от успехов» коллективизации и «отдельные перегибы» в преследовании троцкистов. Так бы говорили те, кто сегодня остается записным сталинистом. Они и ненавидят Солженицына, и Сахарова за то, что уже не могут так говорить.
Солженицын и Сахаров – такие непохожие, стремились как два меридиана к одному полюсу, к свободе и возможности жить не по лжи для своего народа.
А дальше? Дальше, как в песне Андрея Макаревича про вагонный разговор:
И оба сошли где-то под Таганрогом
Среди бескрайних полей,
И каждый пошёл своею дорогой…
А поезд пошёл своей.
Россия как обычно избрала свой, особенный неповторимый путь.
Юрий Эльберт