Признаюсь честно, сам я каждый год в дни Прощёного воскресенья и начала Великого Поста перечитываю «Лето Господне» Ивана Шмелёва.
Кажется, эту книгу больше других любят пожилые учительницы школьной литературы и ОПК, считая её высшим образцом православной словесности. Я посмеиваюсь над ними, но не могу отделаться от этого очарования и сам.
Главному герою в начале пять лет, а в финале семь. Что мы помним из этого возраста? Непростое это дело, вести повествование от лица пятилетнего ребёнка. Вспоминается разве что «Детство» Толстого. Но как и в случае с Толстым, это – скорее взрослый взгляд на собственное детство: рационалистический или умилительный. Автор работал над этим текстом в 1933-48 годах, жил и так очень бедно, тем более в годы Второй Мировой, наверняка сам голодал, как и его читатели-эмигранты, ведь книги его выходили в западной Европе на русском языке.
А здесь мальчик всё время кушает. И как он кушает! В первый день Великого поста, который, как известно, один из самых строгих, в доме везде, просто так расставлены бочки с соленьями – можно хрустеть капусткой, огурцами. Горкин покупает мальчику горячие баранки, а ещё обещает «грешничка» — гречневый пряник. И это помимо обычных обедов-ужинов, дом у хозяина большой, кухарке работы много. А кто-то в этот день угощается на поминках.
«Будут варить компот, делать картофельные котлеты с черносливом и шепталой, горох, маковый хлеб с красивыми завитушками из сахарного мака, розовые баранки […] мороженая клюква с сахаром, заливные орехи, засахаренный миндаль, горох моченый, бублики и сайки, изюм кувшинный, пастила рябиновая, постный сахар — лимонный, малиновый, с апельсинчиками внутри, халва… А жареная гречневая каша с луком, запить кваском! А постные пирожки с груздями, а гречневые блины с луком по субботам… а кутья с мармеладом в первую субботу, какое-то «коливо»! А миндальное молоко с белым киселем, а киселек клюквенный с ванилью, а…великая кулебяка на Благовещение, с вязигой, с осетринкой! А калья, необыкновенная калья, с кусочками голубой икры, с маринованными огурчиками… а моченые яблоки по воскресеньям…»
Вокруг царствуют традиция и обряд. Масленица – это пьяное катание на санях с гор, чуть не доведшее до смертоубийства – пристава и газетчика уговаривают замять дело – конечно едой в ночном трактире, солянкой.
Первый день поста полон традиций, часто суеверных. Мальчику ещё везёт, его везде сопровождает Горкин, старенький плотник, уже не справляющийся с работой, хозяин – отец мальчика, держит его в доме из милости. Кроме того, Горкин, как бы сейчас сказали приходской активист, иногда исполняющий обязанности церковного старосты. Он даже награждён от архиерея церковной медалью, к которой его хозяин относится очень пренебрежительно («Горке как собаке, медаль на шею повесили»).
На самом деле Горкин – идеальный экскурсовод и просветитель для мальчика, до которого нет дела родителям. Но даже и он не может объяснить толком, что за ефимоны-«их-фимоны», в чем смысл Великого канона. Он постоянно твердит ребёнку помнить о смерти и одновременно снабжает его чем-нибудь сахарным – словом или кусочком. Да и самого Горкина заботит особо, чтобы хор спел правильно, чтобы басы вовремя взяли нужную ноту.
Пятилетний малыш вовсю старается думать о смерти, только что он может? Только распевать на мотив колокольного звона «Пом-ни! Пом-ни!» А между тем, смерть ходит рядом, она растворена и в обрядах, и в бытовых подробностях. В ночь после Прощёного воскресенья умирает сосед, купец Жирнов – явно от переедания и пьянства – так-то готовятся к Посту. Любопытный Горкин отправляется смотреть за приготовлениями к гробовщику Базыкину.
Многие читатели увязают в этой книге, потому что главы в ней похожи одна на другую. И тем не менее обратим внимание на финал. У главного героя, мальчика, умер отец. Семью ждут бедствия, развал прежнего богатства, а уже через годы катастрофа ждёт и всю прежнюю Россию. Мальчику нужно подойти ко гробу, чтобы в последний раз поцеловать мёртвого отца. Какое испытание для ребёнка, какая буря эмоций. У него кружится голова от сладковатого тленного запаха.
В момент, когда ребёнка подводят к гробу и он наклоняется, влезает какой-то доброхот и суёт ему фунтик с финиками, ну-ка покушай, сиротка, ведь всем известно, что подать милостыню сиротке – святое дело. Мальчик падает в обморок, финики выпадают из рук, фунтик рвется, ягодки разлетаются.
Когда он приходит в себя, гроб выносят из дома под пение «Святый Боже» (заметим, ровно этим начинается другой знаменитый литературный текст – «Доктор Живаго», и как иначе Юра Живаго переживает первую в жизни смерть близкого человека). Перед шмелёвским же героем возникает Горкин и бормочет: «Как ты напугал всех у гробика-то… финики разбросал, фунтик уронил, а я вот ползал и ягодки с пола собрал! (Надо полагать, из гробика ягодки собрал тоже). Покушай!»
Ну конечно, Масленица – это про еду. Как бы это подготовительное время к Великому посту не задумывалось Церковью, веками в восприятии народа оно было поводом побольше в себя запихнуть – еды, выпивки, танцев и песен. Заботились о бедных? Ну да, наготовлено столько, что хватит и нищим, и кошкам. И кто не лопнет (не умрет от панкреатита или инсульта, как купец Жирнов, который зачем-то переев блинов, пошёл париться в жаркую баню), тот на следующий день будет пить чай «с сухариками вместо сахара» — как благочестивый Горкин.
Уже в наше время, с 1990-х, когда воцерковлялись и становились активными прихожанами преимущественно люди городской культуры, когда заметную роль на приходе стали играть «молодёжки», с другой же стороны – в новосозданных и возрождённых монастырях так или иначе совершались попытки обратно воцерковить Масленицу, вернуть молитвенный, церковный смысл Прощёному воскресенью. Вдруг обретал смысл чин Прощения в храмах по вечерам, едва ли не единственный в году момент когда сотни почти не знакомых друг с другом прихожан начинали ощущать себя единой семьёй, говоря «прости». (Конечно, и у Чаши каждый раз, но тут особо). И опускаться на колени в молитвах перед постом, и слышать вновь знакомое «Господи сил, с нами буди» – разве это не церковность?
Обряд – странная штука. Он способен легко превращаться в камень, в окаменевший пряник, когда и евангельские, и иные христианские смыслы растворяются в приторном сахаре благочестия. Но он же может и хранить в себе – по выражению С.Н. Дурылина и его героев – «тепло бытия». Всё зависит от того, чем обряд наполняется, а наполняется он тем, в какой среде существует – что вокруг: любовь или «одиночество в Церкви».
Сам Дурылин составил большую хрестоматию «Венец лета» — из классических и из собственных текстов, посвящённых церковному календарному годовому кругу. И Дурылин, и Шмелёв, и практически большинство русских авторов ХХ века описывая Масленицу, Великий Пост, иные календарные события, описывали прежде всего обряд. Но в нём сквозило тепло бытия, и ощущение этого тепла удавалось передавать писателям.
Мы на пороге Великого поста. Каким он будет? Временем сугубого покаяния, работы над собственной душой, временем благих дел и молитвенных рассуждений – все эти благочестивые заклинания мы повторяем каждый раз, но знаем, как после первой седмицы всё постепенно развеется, даже в монастыре, и едва ли удастся возгреть огонёк в душе на Страстной (да иногда при чтении Пассии). Прочее же время – мы много раз год за годом испытали – наполнится обычной постной суетой: птички на Благовещение, веточки на Вербное, Мариино стояние. Просто не надо забывать, что и суета может быть наполнена теплом, даже если мы сами в какой-то момент не способны ощущать его – у кого-то есть такое сокровище.
Юрий Эльберт