Гоголю выпало повстречаться с отцом Матфеем Константиновским в то время, когда писатель переживал сильнейшее душевное расстройство, вызванное злобной реакцией российских либералов на его «Избранные места из переписки с друзьями». В этой книге была заложена идея, что только возвращение к Церкви может обновить Россию, но либералы и критики, как всегда, проглядели важнейшее и стали цепляться к несущественному, вопя, что писатель повредился рассудком, так как не хочет следовать революционному пути, казавшемуся им обязательным для всякого человека.
Сам отец Матфей был типичным представителем той религиозной дикости, на которую так падки не разбирающиеся в сути верующие люди. Родился этот священник в 1791-м году и был на 20 лет старше Гоголя, а мировоззрение его сформировалось в традициях старорежимного благочестия, столь популярного не только в годы его священнического становления, но и поныне. Никаких внешних грехов этот человек, конечно, не имел, а его душевную чёрствость, строгость, холодность и нелюбовность прихожане, да и сам Гоголь, считали только достоинством, настолько люди не умеют отличать истинное христианство от подделки под него.
Показательно, что в селе Езьске, где отец Матфей изначально служил, он запрещал крестьянским детям игры и детские песни, требуя, чтобы те вместо этого пели «Царю Небесный» и другие молитвы. Взрослым прихожанам вполне нравилось, что у детей отнимают последние крохи детства, и все были довольны таким ревностным батюшкой, да так его полюбили, что когда епископ перевёл отца Матфея служить в город Ржев, крестьяне бежали за ним, плакали и благодарили за то, что он «ломал их об колено».
В целом подопечные отца Матфея напоминали членов секты, но фанатичный священник не находил тут ничего зазорного, а епископ традиционно смотрел на всё происходящее сквозь пальцы, так как отец Матфей ничем не отличался от подобных ему пастырей, считающих, что христианство это неумеренные посты, Типикон и мрачность, и ничего не знающих о Христе.
Один из прихожан отца Матфея обратился к нему за духовной помощью, и тот в ответ так напугал несчастного словами о людской греховности и ничтожестве, что тот стал истязать себя всевозможными ограничениями и отказом от пищи, а вскоре и умер. Впрочем, в РПЦ такого рода истории случались нередко, и 1990-е годы да и сейчас умереть на каком-нибудь тяжелом монастырском послушании считалось почётным, так как сразу попадёшь в рай. Как говорят семинаристы из РПЦ: «Послушание выше поста, молитвы и спасения…».
Знаю современную историю о тридцатилетней девушке, которой такой же властный иеромонах запрещал принимать пищу в течение дня, если та утром не вычитала молитвенное правило. Знаю и нескольких девушек с его прихода, у которых он отобрал все жизненные силы, превратив их в замордованных замарашек, всего в мире боящихся, лишь бы только случайно где-то не согрешить. Одна такая «духовная дочь» этого монаха даже сошла с ума.
Гоголь же после злобной реакции российского общества на его книгу пребывал в нервном расстройстве, искал духовной поддержки и сам не заметил, как попал под влияние этого фанатичного и властного священника. Тот давил писателя и авторитетом, и возрастом, и саном, а Гоголь был неофитски уверен, что такой злобный и суровый священник не иначе как почти святой и точно знает путь ко спасению.
Отец Матфей резко критиковал литературные труды Гоголя, требовал переписывать фрагменты его произведений, а так же говорил писателю: «Отрекись от Пушкина – он был грешник и язычник».
А.Тарасенков вспоминает об отце Матфее и его методах духовного руководства следующее:
«[Он] не взвешивая личности и положения поучал, с беспощадною строгостью и резкостью проповедовал… Он объяснял, что если мы охотно всё делаем для любимого лица, то чем мы должны дорожить для Иисуса Христа, Сына Божия, умершего за нас. Устав церковный написан для всех; все обязаны беспрекословно следовать ему; неужели мы будем равняться только со всеми и не захотим исполнить ничего более? Ослабление тела не может нас удерживать от пощения; какая у нас работа? Для чего нам нужны силы? Много званых, но мало избранных. За всякое праздное слово мы дадим ответ и прочее. Такие и подобные речи, в соединении с обличением в неправильной жизни, не могли не действовать на Гоголя, вполне преданного религии, восприимчивого, впечатлительного и настроенного уже на мысли о смерти, о вечности, о греховности. Притом Гоголь видел как отец Матфей на деле исполнял самые строгие пустынно-монашеские установления Церкви: например, много и долго молился за обедом, почти не ел, не хотел благословлять стол в среду прежде, нежели удостоверится, что нет ничего скоромного. Разговоры этого духовного лица так сильно потрясали Гоголя, что он, не владея собою, однажды прервав речь сказал ему: «Довольно! Оставьте, не могу дальше слушать, слишком страшно!»
Из этого описания мы видим, что все «подвиги» отца Матфея были целиком внешнего свойства, как у фарисеев, к которым он вполне может быть причислен. За внешней религиозной строгостью таких людей кроется духовная лень, когда человек не пытается очищать свою душу от ложности, а вместо этого много постится, много молится, совершает много поклонов и рассказывает о том, как ужасны мир, молодёжь и Запад. Такой типаж священника всегда был характерен для христианской религии в целом, не только даже для РПЦ, но именно в РПЦ он сохранился до наших дней, тогда как те же католики, к примеру, посчитали такое средневековое и ложное понимание христианства ошибочным ещё в середине XX века, постаравшись прийти к «христианству с человеческим лицом», чего на постсоветском пространстве так никто и не сделал.
Можно сказать, что существует два типа духовности: мрачный, типиконовский, угрюмый и очень строгий, воплощённый Достоевским в образе монаха Ферапонта (святой Иларион Троицкий называл таких людей «сектой типиконщиков»), и светлый, лёгкий, евангельский, радостный, воплощённый в старце Зосиме. Между этими двумя типами духовности нет ничего общего, их нельзя примирить в нечто среднее, просто потому, что в одном из них – Евангелие, а в другом – уродливое искажение христианства.
Приведём об этом такой пример:
На лекции православного факультета некий архимандрит сказал студентам, что самое страшное в вере – это почувствовать радость. Чувство радости равняется прелести и если вы ощутили вдруг радость «то марш бегом ко мне на исповедь!» Это ферапонтовская духовность, столь милая сердцу множества прихожан и священников не только современной РПЦ, но и советской эпохи и царской России времён Гоголя.
А вот мой духовный дедушка старец Эмилиан Вафидис как-то сказал, что если человек не чувствует в христианстве радости, то его духовная жизнь не в порядке, и ему нужно идти на исповедь, чтобы восстановить внутреннее ликование о бытии. Такова духовность евангельская.
Гоголь же, прежде наставляемый оптинскими старцами, имел дар верного понимания христианства, а встретив отца Матфея с его «угрюмым христианством» он метался под давлением той ложной, фанатичной силы, с которой на него давил этот священник.
Как и всякому неофиту, Гоголю казалось, что раньше он ошибался, и настоящее христианство, это не та открывшаяся ему прежде красота Христа, Евангелия и литургии, а вот эта тоталитарная секта, в которую обращал всё вокруг себя его новый наставник. Это ошибка многих христиан РПЦ – считать, что где строгость и мрачность – там и истина.
Моя студентка Наталья Коваленко вспоминает, как в её храме служил священник, ценивший книги Шмемана и учивший прихожан часто причащаться. Он не делал людям замечаний, а прихожане в ответ считали его каким-то подозрительно мягким, писали на него доносы архиерею, и тот сместил мягкого священника поставив другого, ферапонтовского. Этот новый пастырь с первой же проповеди стал громогласно вещать, что все люди и эти прихожане уродливы и греховны, полны скверны и нечистот, и это ломанье прихожан о колено безмерно воодушевляло их неофитские души. «Вот это настоящий священник!» – говорили они, и лишь моя студентка, увидев фальшивость нового пастыря, ушла в другой храм.
Конечно, такое душевное и психологическое давление не могло пройти даром для тонкого и чувствительного писателя. А.Хомяков писал Попову об этом: «С тех пор Гоголь был в каком-то нервном расстройстве, которое приняло характер религиозного помешательства. Он говел и стал морить себя голодом, попрекая себя в обжорстве».
Вина за смерть Гоголя во многом лежит на о.Матфее, но он этой вины не признал, и, будучи уверен, что всё делал правильно, в ответ на претензии в том, что он уморил писателя, ответил: «Что ж тут худого, что я Гоголя сделал истинным христианином?»
И это характерно для всякого фарисея – не видеть, что путь внешнего и угрюмого христианства ложен и не имеет ничего общего со Христом. И, конечно, любой церковный урод одобрит отца Матфея, потому что в мире и церкви слишком мало тех, кто имеет уши…
Артём Перлик