«Евгений Онегин», пожалуй, самый известный текст отечественной классики, как в русской среде, так и за её пределами (существуют адекватные переводы, с сохранением рифмы и размера, на английский и другие языки). Своего рода русский «Гамлет». Это роман в стихах со всеми чертами большого европейского романа, одновременно облечённый в легко запоминающуюся, почти певучую форму.
Виссарион Белинский когда-то назвал его «энциклопедией русской жизни». Не так просто восстановить цитату, но не с иронией ли было это сказано?
В повествовании она сквозит всюду, поэтому удивительно наблюдать, как «Онегина» пытаются использовать в нравоучительных целях. Конечно, к роману можно и нужно относиться всерьёз, как В.В. Набоков или Ю.М. Лотман, составившие академические комментарии. Но делать вид, что раз Татьяна отказывает Онегину в финале, значит она бережёт святость Таинства брака, и это свидетельство её церковности, или, как было принято в советское время, обсуждать, пойдёт ли Онегин на Сенатскую площадь – пожалуй, не имеет смысла. На площадь вместе с декабристами пойдёт, скорее всего, Татьянин генерал – бунтовщиком ли или на стороне Милорадовича, как знать… А Онегин в лучшем случае будет путаться под ногами и попадёт под раздачу из-за того, что сунул не туда нос ради праздного любопытства.
И тем не менее, как и сам Пушкин, он имеет полное право сказать: «Государь, все мои друзья были там».
Татьяна, читая книги Евгения из оставленной им в усадьбе библиотеки, разбирая замечания на полях, восклицает: «Уж не пародия ли он?» Конечно пародия. В это время умами и русского, и европейского читателя владеет Байроновский странник Чайльд-Гарольд, такой мрачный, что как-то трудно удержаться от того, чтобы не начать его передразнивать, из античности многим памятен Гомеровский «Одиссей», можно назвать и ещё череду странников.
Персонажи романа если не пародийны, то театральны (и всё-таки на драматической сцене спектакль удаётся редко, слишком уж ценны ремарки автора при сохранении знаменитой «онегинской» строфы, а оперная версия совсем далека от оригинала). Наивный поэт Ленский, который так и ищет, от чьей бы пули трагически пасть на дуэли, ему недалеко до Пьеро. Румяная Ольга. Помещики Ларины, нянюшка, их гости – «уездный франтик Петушков», Буянов «в пуху и в картузе», «мосье Трике… из Тамбова в парике» – куплетист. Сам Онегин никак не дотягивает до «очаровательного негодяя», он скорее «родственник» Чацкого из «Горя от ума». Всё это явные шаржи.
И вдруг среди круга шаржей появляется фотография, живой персонаж – Татьяна. По сюжету она вроде бы и призвана участвовать в общей пародийной игре. А как ещё оценить поступок 15-летней девушки, вверяющей себя чести совсем не знакомого человека? Что она знает – только что видела сон, где её возлюбленный оказывается в компании разбойников и медведя? И как иначе должен был ответить взрослый человек – Евгений на этот детский порыв? Бессовестно воспользоваться им – уже не укладывалось бы в лёгкую иронию романа (вот погубить Ленского как будто и не жалко). Онегин и предлагает барышне «учиться властвовать собой». А дальше всё произойдёт своим чередом: Онегин будет скрываться после дуэли и отправится на юг страны, а Таню повезут «в Москву на ярмарку невест» – стало быть, на продажу.
«А счастье было так возможно! Так близко… – восклицает в финале Татьяна. – Неосторожно быть может поступила я». Да кто же спрашивал юную деву! «Для бедной Тани все были жребии равны».
Тоскуя в столице, она противопоставляет светскому обществу деревню: «Сейчас отдать я рада // Всю эту ветошь маскарада, // Весь этот блеск, и шум, и чад // За полку книг, за дикий сад, // За наше бедное жилище, // За те места, где в первый раз, //Онегин, видела я вас, // Да за смиренное кладбище, // Где нынче крест и тень ветвей // Над бедной нянею моей…».
В этом утраченном счастье есть тоска по детству, но нет собственно Онегина, есть только его тень, за которой издалека, затаив дыхание, подглядывает девушка-подросток. Здесь нет место Онегину – барину, в халате, перебравшему алкоголя, которому Татьяне, как подобает супруге, пришлось бы закатывать сцену…
Может быть и Онегин бежит от этого – к ярмаркам на Волге, к Тереку своенравному, к Бешту (где уже собрались и загримированы персонажи, чтобы играть Лермонтовского «Героя нашего времени»), и наконец к Одессе пыльной и грязной, где встречается с самим автором. Пушкин-камео появляется дважды: в первой главе в Петербурге и в странствиях Онегина на юге, ибо «вреден север» для меня.
Автор и его герой лакомятся устрицами, хулиганят в театре («а мы ревём речитатив»), ведут себя так, как во все времена вели себя русские холостяки, оказавшиеся в отпуске на Чёрном море: «Текли рекой у нас беседы. // Онегин без прикрас поведал, // Как был в деревню занесён, // Как Ленский в Ольгу был влюблён, // И как от ревности и сплина // Погиб восторженный поэт… // Про Таню приоткрыл секрет… // Письмо, что пылко и невинно, // Тогда явил Онегин мне // Не мысля о его цене».
Наконец, их пути расходятся. Онегин отправляется к «Невским берегам», то есть в столицу на встречу с бывшей возлюбленной, а автор-камео – «в тень лесов Тригорских», в ту самую сельскую тишь, о которой мечтает Татьяна, чтобы «ветру в дар на тёмну ель повесить звонкую свирель».
И всё было бы ясно, если бы не десятая глава, всё-таки не включённая автором в основной сюжет, но плотно вошедшая в литературный канон романа. «Между лафитом и клико» — «читал свои Ноэли Пушкин, // Меланхолический Якушкин, // Казалось, молча обнажал // Цареубийственный кинжал».
Да, таков уж Пушкин, который везде успел: и создать «Клеветникам России», и отсидеться во время эпидемии в Болдино, и принимать в гостях «мимолётное видение» Анну Керн – в сельской простоте, с прогулками на кладбище…
Такова «энциклопедия русской жизни».
И её создателя мы любим за ту лёгкость, которую он нам этой энциклопедией передал.
Юрий Эльберт