Сын Самуила Маршака Иммануэль писал, что его отец стихами встречает рождающихся в России людей у самого порога пробуждения их сознания и провожает стариков до могилы. В этих словах заложен глубокий смысл – все в России знают Маршака, точно как в Америке каждый связанный с детьми (и сам когда-то бывший ребёнком) знает Диснея!
Но Маршак – далеко не только детский писатель, его миссия куда шире этого, хотя и почётного, но всё же узкого звания. Маршак – один из создателей особого переводческого направления, благодаря которому средствами русского языка можно выражать звучание языков иностранных: английского, немецкого, французского и итальянского. Последовательница этого направления, православная христианка и гениальная переводчица Вера Маркова посредством русского смогла передать даже японский средневековый язык со всей его цветущей сложностью! Что же до детских стихов, то Маршак считал, что не может писать детские стихи тот, в ком память пережитого детства не хранится всю жизнь.
Человека, оказавшего такую услугу русскому языку, в Советском Союзе старались выдать за русского и, конечно, за атеиста, но поэт не был ни тем, ни другим. Еврей, как и все его многочисленные родственники, он был иудеем по вероисповеданию, хотя, пользуясь выражением Мандельштама, его можно вполне назвать христианином по культуре.
В ужасные годы сталинских репрессий Маршак тайно предлагал своим товарищам читать книгу псалмов, чтобы Бог отвёл от них грозу, и его неверующие или невнятно веровавшие знакомые, не бывшие иудеями, читали эту древнюю книгу. Тех, кто читал, репрессии действительно обошли стороной.
В 1939 году поэт отважился оказать помощь Марине Цветаевой, тогда как все её друзья от неё отвернулись из-за «политической неблагонадежности». Ведь мелкие люди не поднимаются в своих суждениях выше идеологии и политики, считая своё узкое деление на «наших» и «не наших» основой мироздания, божественным законом бытия, которому и сам Господь обязан следовать (отсюда и дикие лозунги звучащие в разных эпохах: «С нами Бог», словно Бог может быть на стороне людской мелочности и узости). Люди почти всегда находятся и размышляют в самом мелком измерении жизни…
Порой восстанет брат на брата,
Безжалостно, неистово;
И все, что первый крикнет, — правда,
И что второй ответит — правда.
Правда, да не истина!
Есть правда гордая,
Есть правда скромная,
Такая разная всегда она:
Бывает сладкая,
Бывает горькая,
И только истина всегда одна.
Есть правда светлая,
Есть правда темная,
Есть на мгновенье
И на времена.
Бывает добрая,
Бывает твердая —
И только истина всегда одна.
Будет Маршак заступаться и за Иосифа Бродского, которого советская власть осудила только за то, что он, Бродский, эту советскую власть не замечал, осудила за независимость и свободу.
В годы советского тоталитаризма такое заступничество за опальных поэтов и писателей могло дорого стоить Маршаку, но он не изменял своей совести и старался защитить других, хотя, скорее всего, понимал, что в условиях несправедливого государства такая защита не приведёт ровно ни к чему. Но бывает же так, что человек просто не может молчать, как Иоанн Креститель не смог молчать о непотребстве Ирода, за что и был казнён. Маршак не был казнён и не сидел в тюрьме, но испытал много тёмных дней и ночей, когда казалось, что опасность всюду, и избавлением был только древний Бог.
Любовь Маршака к английской литературе была страстью всей его жизни, и досталась она ему через боль. А именно – его (тогда ещё семнадцатилетнего) первой возлюбленной была девушка по имени Лиля Горвиц, знавшая английский язык и читавшая Маршаку стихи английских поэтов. Мать Лили, богатая меценатка, посчитала бедного еврейского мальчика неподходящей парой для своей дочери. Дочка была вынуждена послушаться матери (в еврейских семьях тогда царили строгие нравы). Больше влюблённые не виделись, но восторг Маршака о новом языке остался.
Самуилу в первые десятилетия литературной жизни пришлось много пострадать, прежде чем его талант стали признавать. Он ходил по редакциям газет и журналов, предлагал свои статьи, фельетоны, стихи, надеясь при этом на возможную учёбу в университете.
Маршак всю жизнь до самой старости был полностью поглощён своей работой, ощущая её как служение, как важнейшее своё призвание. Своей невесте он писал: «Чувствую себя хорошо во время хорошей музыки, прогулок, когда работаю и доволен своей работой».
Была у него и такая редкая способность – собирать вокруг себя талантливых людей, зажигать их желанием творчества и поддерживать на этом пути. Если вдруг Маршак на самое малое время (к примеру, по болезни) оставался без литературной работы, то физически чувствовал, что умирает. Без работы-служения он попросту не мог существовать, не мыслил себя вне её, и даже незадолго до смерти вычитывал статьи и книги, приносимые ему на редактирование.
Эта его способность восторгаться работой и поэзией восхищала Чуковского, писавшего о Маршаке так:
«Меня словно магнитом притянула к нему его увлечённость… великой народной поэзией – русской, немецкой, ирландской, шотландской, еврейской, английской. Мудрено ли, что я после первых же встреч всей душой прилепился к Маршаку… мы стали часто бродить по пустынному городу не замечая пути, и зачитывали друг друга стихами Шевченко, Некрасова, Роберта Браунинга, Киплинга, Китса и жалели остальное человечество, что оно спит и не знает, какая в мире существует красота!»
И Чуковский же писал Маршаку: «У нас обоих то общее, что поэзия даёт нам глубочайший – почти невозможный на земле – отдых и сразу обновляет всю нашу телесную ткань. Помните, как мы среди всяких дрязг вдруг брали Тютчева или Шевченко и до слёз прояснялись оба. Ни с кем я так очистительно не читал стихов, как с вами!».
Такое неслыханное отношение к искусству как к очищению души может быть свойственно только великим, но оно же передаётся и тем из читателей, кто имеет какую-то склонность к истине. Действительно, для чего нужна поэзия, как не для того, чтобы с ее помощью к людской душе прикоснулся Бог?
Такая высота восприятия сочеталась в Маршаке с крайним, поразительным трудолюбием. Он, как и все гении, терпеть не мог никакой праздности, сетования на жизнь лентяев были ему отвратительны. Он, как и все высокие люди, терпеть не мог нытиков с их ничегонеделанием.
Маршаку очень нравилось воспоминание некого мемуариста о том, как Пётр Ильич Чайковский отругал молодого композитора, жаловавшегося на судьбу, мол ему приходится часто работать по заказу ради заработка. «Вздор, молодой человек, – сказал ему Чайковский. – Отлично можно и должно работать по заказу, для заработка, например я так и люблю работать. Всё дело в том, чтобы работать честно».
В конце 1950-х – начале 1960-х годов поэт создал так много, что трудно поверить, что всё это сделано одним человеком, к тому же больным. Чего стоит уже одно то, что он отвечал на всё множество писем, приходившее к нему постоянно со всех концов Советского Союза и планеты.
Сам Маршак был готов работать как угодно, лишь бы продолжать труд умножения красоты на земле. Но и ему, трудолюбцу и гению, пришлось много потрудиться, чтобы получить то всемирное признание, которого он постепенно достиг. Сам Маршак по этому поводу сложил такие строки о Шекспире, вполне подходящие и к нему:
Старик Шекспир не сразу стал Шекспиром,
Не сразу он из ряда вышел вон.
Века прошли, пока он целым миром
Был в звание Шекспира возведён.
Переводческая деятельность Маршака – образцовая. Все высоты русской переводческой школы XX века связаны с его заслугами на этом поприще.
Твардовский так говорил о них:
«Эти переводы обладают таким очарованием, свободной поэтической речью, будто Бернс сам писал по русски да так и явился без всякого посредничества перед нашим читателем.[…] Он сделал Бернса русским, оставив его шотландцам. Во всей книге не найдёшь ни одной строчки, ни одного оборота, которые звучали бы как «перевод».
Эти переводы так совершенны, что мы, читающие их, уверены, если бы все эти англичане и шотландцы писали на русском, то они сделали бы это точно так, как их представил нам Самуил Маршак.
Обладал поэт и той долей поэтической прозорливости, которая помогала ему не увлекаться всеобщим очарованием о Советском Союзе, он хорошо понимал, что живёт в чёрном тоталитарном государстве, а ведь даже Чуковский лишь к концу жизни понял то же самое. Словом, Маршак принадлежал к тем редким людям, на кого не действовала всюду проникавшая государственная пропаганда, одурманивающая десятки миллионов людей обычных. Но ведь он и был человеком необычным, и важную прививку против пропаганды и советской пошлости ему давала именно поэзия.
Ибо в этом сила поэзии – касаясь сердец тех людей, в ком есть склонность к истине, помогать им видеть мир глазами самого Бога, а это даёт человеку великую мощь, вопреки оглушающей пропаганде или голосу мира сего, веяниям моды и времени, сказать всему неважному – «неважно», и утвердить драгоценность того, ради чего на самом деле мы и пришли жить на свете!
Артём Перлик